Фанфики
Главная » Статьи » Фанфики. Из жизни актеров

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


"Опять не могу без тебя". Глава десятая. Часть четвертая

Глава 10. «Где твои крылья?»

«Книги делаются из надежды, не из бумаги. Из надежды, что кто-то прочтет твою книжку; из надежды, что эта книга изменит мир к лучшему; из надежды, что люди с тобой согласятся, тебе поверят; из надежды, что тебя будут помнить и восхвалять; из надежды, что люди хоть что-то почувствуют».

Т. Фишер «Идиотам просьба не беспокоиться»

 

 

К новому ноутбуку Гилберт так и не привык. Пытался объездить его, как лошадь, или разносить, как новые ботинки. Но компьютер, видимо, попался с норовом и из жесткой кожи. Впрочем, и нужда в компьютере у него была несколько иная; Гилберт все больше теперь старался писать от руки. Получалось даже лучше – меньше портились глаза, тексты выходили качественней, легче была редактура с экрана.  И вообще, что-то было приятно романтичное в чудесном шелесте переворачиваемых тетрадных страничек. Но по «мистеру Донкею», безвременно почившему в волне погубившего его чая, Гилберт искренне скучал. Даже наклейка с ослом, не пострадавшая при чайном инциденте, новый комп не спасала.

Как и его ничего не спасало от желания бросить это все, сдаться и поплыть по течению. Зачем он все это затеял и что из этого выйдет, Гилберт, конечно, не знал. Но это было правильным – то, что он старался достичь даже подобными методами. Из-за смутного предчувствия правильной желанной награды он, кажется, и продолжал эту игру.

Чтобы хоть как-то разогнать тяжелые впечатления после сна, Гилберт насильно заставил себя сосредоточиться на ставших привычными неприятных делах. Кто бы мог подумать, что он так часто станет лазить на сайты новостей о звездах. Большей частью они по-прежнему вызывали тоску и рвотный рефлекс, даже несмотря на неожиданный факт, что теперь он не только фигурировал на них как виновник слухов, оно и принимал живейшее участие в их создании. С одной стороны, он с трудом выносил мысль, что каким-то образом замешан в чудовищной травле, которая в последние несколько недель со всех сторон обрушилась на Бруклин. С другой стороны, наоборот – то, что привносил в это дело он, хоть и было каплей в море, но все-таки всецело доказывало, что все могло быть гораздо хуже.

Статьи появлялись регулярно, как по расписанию. Лучше бы об их фильмах писали бы так подробно и преданно, зло думал Гилберт, пробегая глазами очередной список заголовков. С тех пор, как все это началось, прошло уже больше месяца, и расписание он знал наизусть.  По средам традиционно выходили новые журналы, по понедельникам – публикации попроще, а по субботам блоггерами делался свободный обзор всех вышедших статей на данную тему.  С таким бы рвением научные работы писать, злился Гилберт. Хотя масштабы происходящего были и не такими катастрофичными, как могло бы быть – но все, что творилось, было неправильно, недобро и глубоко неприятно.

А ведь это было даже не про него.

Но игра стоила свеч, уговаривал себя Гилберт, в очередной раз заставляя себя вливаться в общий хор опостылевших статей и уподобляться их скупому, надоевшему стилю. Все усилия будут в конце концов не напрасны. Не зря же, пока он выдавливает из себя очередные слова, которых хотел бы никогда не писать, в углу экрана нелюбимого ноута все всплывают и всплывают  те самые сообщения, что он ждет.

 

Гилберту до сих пор казалось, что их с Бруклин непростой разговор происходил вечером. Он так и думал об этом – «тем вечером», «после того вечера». Хотя на самом деле они начали уже почти ночью, а закончили уже почти утром. И он вспоминал этот разговор гораздо чаще, чем следовало.

Весь тот долгий, богатый на дела и переживания день  напряжение  возрастало. Бруклин как будто превращалась в струну, которая натягивалась все туже по мере приближения назначенного разговора. Когда после церемонии Кэн и Джейни  ушли праздновать очередную награду их саги – это казалось удачной идеей, потому что создавало приключение для Джейни, компанию для Кэна и предлог не являться туда им самим – от напряжения на их машину можно было вешать табличку «не влезай – убьет». Всю обратную дорогу Бруклин вцеплялась в его руку с такой силой, что у него заболели пальцы; такое лицо Гилберт видел у нее всего пару раз, когда у нее что-то сильно болело. Они ехали, и он все гадал, что она скажет ему; гадал, что он ей ответит. Гадал, почему она тянет с этим так долго и почему так боится; отчего она так уверена, что на этом у них все закончится – и что нужно будет делать, если это окажется так.

Ей надо было собраться с мыслями – впрочем, ему тоже – поэтому пока Бруклин ходила проверять Бобби, Гилберт забрал свои бумаги и компьютер и пошагал к своему дому. С Бобби уложили и Мэтти; выяснять отношения рядом со спящими детьми не хотелось. Да и вообще, чтобы там ни выкинула Бруклин, а к лондонскому полудню его роман в окончательном варианте должен был быть у агента и людей из издательства – которые вообще-то видели пока только незначительные его части.  Ночь предстояла не из простых.

Гилберт только успел открыть файл, который предварительно  тщательнейшим образом сводил, собирая куски со всех папок – он так и назывался, «Самый Важный Файл. Док» - как Бруклин вошла, потопталась на пороге, а потом  приблизилась, заглядывая ему в глаза осторожно, словно сомневалась, можно ли ей входить.

От ее взгляда пробирала дрожь. Создавалось впечатление, что все решения она приняла еще до разговора, и что бы он сейчас ни сказал, лучше ей от его слов не станет. Бруклин, она умела встречать проблемы, сжав зубы и смело подняв голову навстречу врагам. Сколько раз он видел, как, оставляя все эмоции в своей спальне, она выходит навстречу трудностям гордо и внешне спокойно, как железная леди. Только немногие ее близкие знали, как она безжалостно накручивает себя по поводу каждой неприятности, возводит ее на новый уровень и сразу же начинает страдать из-за этих надуманных надстроек. 

И чем он мог облегчить ей ношу, Гилберт не знал. Столько лет прошло, но иногда он по-прежнему входил с диалогами в штопор.

- Брукс, поставишь чайник, ладно? Как-то зябко.

Всё было лучше, чем молчать, и она словно бы даже обрадовалась какому-то делу. Привычно двигаясь, как по своей, по его кухне, Бруклин выполнила его просьбу, нажала на кнопку и решительно повернулась в его сторону.

- Прости, что я никогда тебе не рассказывала, как родился Бобби, - с места в карьер начала извиняться она.

Гилберт устало оперся головой на руку.

- Да я, в принципе, знаю, кажется, как он родился. Первого сентября, около пяти утра. Три-четыреста двадцать, сорок восемь сантиметров, семь-девять баллов по какой-то там суперважной шкале.

Бруклин смотрела на него, слегка открыв рот. Он, в общем, тоже не отдавал себе отчета, что помнит все эти детали.

- Когда мы познакомились, Бобби уже вовсю существовал. Поэтому я сразу воспринимал его, как данность.

- Но я тебе ни разу не рассказала, как так случилось.

- А что, разве тебе его не аист принёс?

Бруклин снова взмахнула руками и отвернулась, отпрянув от собственного отражения в темном стекле.

- Ну зачем ты шутишь сейчас, я сойду с ума.

- Я не шучу, а пытаюсь снять напряжение. Потому что понять не могу, отчего ты пришла в такое волнение, и сам схожу с ума, пытаясь отгадать ему причину. Ты думаешь, я не знаю, откуда берутся дети?

Он смотрел на ее отражение, прямо в глаза. Она напряглась, как перед ударом.

- Росс Макфадден? – спросил Гилберт спокойно, и Бруклин кивнула.

От того, что он оказался прав, легче не стало.

- А почему ты так напугана? Я и раньше подозревал, что это так.

- Почему? – вскинулась Бруклин испуганно. -  Он на него похож?

- Нет, - Гилберту нравилось, что она по крайней мере не прятала глаз. Так было легче не думать, что этот разговор обернется для них чем-то окончательно мучительным. – Ты прекрасно знаешь, что Бобби похож на тебя, как отксеренный. Но я же видел тебя с Макфадденом, когда вы работали. В Лондоне, на премьере, на съёмках.  Ты ж меня везде приглашала. Я вполне догадывался, что между вами что-то было.

- Это было так очевидно? Я что, так глупо вела себя?

- Да не очень. Но я вообще-то тебя неплохо знаю. Да и вообще, чаще всего отчетливо бывает видно, когда между кем-то была любовь.

Бруклин снова опустила взгляд. Налила две чашки чаю – традиционно большие, потому что маленькой посуды в его доме не водилось. Долго и молча возилась с ними,  как будто даже посчитала чаинки. Подышала какое-то время, сосредоточенно вглядываясь в только ей понятный узор на кухонном столе.

- Нет. Любовь была только у меня, - выговорила она себе под нос.  А потом села напротив и рассказала обо всем том, о чем он никогда ее не спрашивал.

Они обсуждали друг с другом все свои романы. А у них, разумеется, случались романы. За пять лет у кого угодно случится хоть сколько-то более или менее удавшихся любовных сюжетов – а они, вообще-то, были людьми, чья привлекательность из личного качества превратилась в бизнес.  А главное, они были друзьями. И рассказывали друг другу о своих увлечениях, когда кто-то из коллег или новых знакомых проникал в мысли до такой степени, что их можно было добавить к негласному списку своих побед.

Списки у них были, негласными и не длинными. Бруклин думала в первую очередь о Бобби, да и вообще с новыми знакомыми была аккуратна; требовалось много усилий, чтобы сломить осторожную холодность, с какой она чаще всего относилась ко всем, кто пытался ухаживать за ней. Гилберт всего пару раз видел, как кто-то по-настоящему заинтересовал ее – у нее загорались глаза и становилось странное, сосредоточенное выражение лица, чуть более агрессивное, чем обычно. Один из актеров, с которым она снималась;  друг Стивена, который увязался с ними в одну из их новогодних поездок;  австралийский продюсер, который, кажется, даже звал ее к себе жить на ранчо и на полном серьезе дарил кольцо. С кем-то история выходила краткой, с кем-то длилась подольше. О других ее ухажерах Гилберт не знал потому, что если они и были, то в мыслях Бруклин надолго не оставались.

Как и она не знала о парочке его встреч – но не потому, что он их скрывал, а потому, что они мало что значили. Они с Бруклин провели не один и не два часа, обсуждая его женщин. Она расспрашивала, он делился, и все это неизменно заканчивалось тем, что они валялись от смеха, придумав какую-нибудь шутку или граничащую с приличиями историю, включающую в себя всех персонажей их тогдашних любовных историй сразу.

Гилберт не мог ответить однозначно, влюблялся ли он за эти годы или нет. Несомненно, интересных женщин было  больше, чем его с ними историй. И некоторые из этих историй могли бы быть гораздо поинтересней того, что вышло на самом деле: короткие или не очень связи с актрисами, журналистками, редакторшами и начинающими сценаристками – Гилберт находил общий язык со всеми, кроме моделей.  Самая серьезная связь за эти годы у него был с Фрэнсис, которая теперь была его литературным агентом.  Ее он даже в общих чертах посвятил в особенности своей жизни, приглашал к себе в США, а потом нагло бросил.  Проснулся однажды утром, со всей ясностью понял, что ничего не выйдет, и открытым текстом ей об этом и сказал. На удивление Фрэнсис почти не устраивала истерик, как он опасался, а деловито согласилась с ним, собрала вещи и уехала, почти в приказном порядке наказав все равно продолжать присылать ей его тексты. По текстам они и сотрудничали – она умела прекрасно пристроить его издаваемые под псевдонимом статьи в журналы и престижные антологии. Пробную рукопись первого тома он тоже доверил ей, и чуть не поседел после европейского турне, когда она разослала его роман в кучу издательств и вдруг пропала со связи, заставив его почти поверить в свой полный провал. Потом все, конечно, выяснилось.  Если бы они виделись тогда в Лондоне, он бы и так догадался, что со дня на день Фрэнсис должна пропасть с радаров, а потом появиться обратно, уже в новом статусе. Он уже даже привык, что все женщины вокруг него неизменно обзаводились детьми. Но встречу не удалось организовать;  Гилберт передал ей рукопись с курьером,  а она ничего не говорила ему про свое замужество и прочие новости и объяснилась, только когда вернулась домой из больницы.  Гилберт был бы уверен, что это ожидание и его предынфарктное от неведения состояние были ее четко спланированным планом мести – но начал слегка сомневаться, когда узнал, что одного из своих близнецов Фрэнсис назвала его именем.

Френсис была единственной, с кем он продолжал общаться -  но ни об одном расставании Гилберт не жалел. Может, дело было в том, что он еще не встретил свою женщину. Может, дело было в романе – мало какое знакомство могло стать в его глазах привлекательней ночи, проведенной за рукописью.  А может, дело было в его лени. Появление женщины в его жизни было связано с огромным количеством уловок, утаек, логистических операций, которые не посрамили бы и службу безопасности государственного уровня.  А чувства, ради которого он согласился бы долго и упорно терпеть всю эту бадягу, за эти годы он так и не ощутил. И был в этом уверен, потому что прекрасно помнил то самое чувство.

Об Оливии он рассказывал Бруклин почти постоянно. Как только они начали доверять друг другу и делиться секретами, сразу рассказал – и с тех пор почти все их разговоры о любви неминуемо приводили его к одной и той же теме. Гилберт сам не знал, почему. Все его прежние мечты, бессонные от томления ночи и острота обиды давно уже ушли в прошлое. Он и не вспоминал о ней почти, даже когда на стол подавали помидоры черри, даже когда речь заходила о молодости в Лондоне, даже когда стопорился текст и он в очередной раз начинал бояться, что снова не сможет писать. А вот когда Бруклин снова начинала в шутку учить его обращаться с женщинами, он почему-то всегда отвечал ей именно рассказом об Оливии.  Сам удивлялся, почему, ругал себя за это, прекрасно понимал, что это смешно и несерьезно, а потом  продолжал вспоминать.

А об истории Бруклин никогда не спрашивал. Держался на расстоянии.  Не потому, что она запрещала, а потому, что он той же интуицией понимал, что ей неприятно будет ему рассказывать. Все было, в общем, почти понятно. Она давно уже упомянула, что отцом Бобби был человек, которого она очень любила,  и по некоторым деталям он понял, о ком примерно шла речь. А подробностей выпытывать не хотел.  Чтобы снова обрести равновесие, Бруклин и так потребовалось много времени и целый ребенок.  Торопить ее и требовать отчета о прошлом Гилберту не хотелось. Он был уверен, что она расскажет ему сама тогда, когда будет готова.

И он оказался прав, почти во всем. Бруклин все ему рассказала. Не добровольно, правда, и не потому, что была готова. А потому, что ее бывший любовник объявился у них на горизонте с весьма конкретными требованиями. А ввиду той самой лучшей в мире перемены, которая совсем недавно произошла между ними двоими, Бруклин сразу же поняла, что под угрозу поставлена не карьера, а что-то большее.

Стукнув чашками о стол, Бруклин села напротив него, сдула падающую на глаза челку и все рассказала. Гилберт думал, она будет говорить эмоционально, как обычно бывало, когда она пересказывала ему что-то, что сильно задевало ее. Но нет – она говорила мерно, холодно, без обычного нагромождения оценочных прилагательных, без привычных дерганых жестов. Смотрела на сцепленные в крепкий замок руки и, как по написанному, перечисляла ему факты. О том, что было пять лет назад, говорила коротко, тезисно, будто это к делу и вовсе не относилось. А недавние события освещала многословно и во всех подробностях, как будто сразу стараясь ответить  на все вопросы, которые Гилберт не собирался задавать.

Он и не задал. Не удивившись, выслушал историю ее любви к Россу Макфаддену – старую как мир, но от этого не менее печальную. Не поморщившись, прослушал о том, как жизнь столкнула ее с ним еще раз – то, что он уже знал, теперь предстало слегка в ином свете.  Бруклин была выбрана на главную роль в фильме знаменитого английского режиссера, который написал многообещающий сценарий, долго и тщательно готовил проект, а потом отменил все свои планы из-за тяжелой болезни, когда предпродакшен был уже в полном разгаре. Гилберт еще удивлялся тогда, почему Бруклин так резко собралась отказываться, когда узнала, кого нашли на замену – а сейчас понял. Стараясь не торопить ее и не пугать реакциями, он слушал, как она рассказала обо всех своих переговорах и этапах принятия решения; о том, как, действуя сначала осторожно, будто на цыпочках, новый режиссер подобрался к ней, убедил, что им ничего не помешает работать над таким перспективным проектом вместе, усыпил ее бдительность и втерся в доверие.  Гилберт даже помнил, как после переговоров с ним Бруклин возвращалась домой взбаламученная, почти больная. Как весь вечер маялась, пытаясь прибиться к кому-то, чтобы не оставаться одной, и ложилась спать с Бобби, тесня в его кровати спальный отряд из бурундуков и удава. Помнил, как Бруклин нервничала каждый день накануне съемок, как никогда раньше не нервничала ни из-за одной роли; и как она со временем привыкла и стала пугаться все меньше, если Росс неожиданно возникал у ее трейлера, оставив выверку камер на своих помощников, или задавал ей вопросы, ответы на которые его не касались. Гилберт так хорошо припоминал детали, потому что сам был свидетелем всей истории. Фильм снимали в Лондоне, и вся группа поселилась там как раз тогда, когда он сам освободился от проектов и получал самый лучший в мире кайф, поселившись в новой квартире с видом на Темзу и коротая дивные ночи в компании своего компьютера. Иногда, чтобы хоть чуть-чуть проверить мозги, он брал Бобби и шел встречать Бруклин с работы, если она заканчивала во вменяемое время. Как раз тогда он и наблюдал,  как постепенно смягчалась и ослабляла оборону Бруклин.

Это, наверное, и была её самая большая ошибка – со временем она повелась на то, что Макфадден ей не враг. Доверилась, что он искренне и без задней мысли хочет сохранить с нею хорошие отношения. Стала улыбаться ему почти так же, как остальным коллегам. Медленно, но все-таки перестала постоянно ждать от него подляны. Даже познакомила его с Гилбертом и без деталей, но вкратце посвятила Росса в специфику их жизни. Об этой утечке Гилберт знал и раньше, и особого значения никогда не придавал. Наблюдать за Макфадденом он особенно не стремился; Росс казался ему обычным пустым карьеристом с заурядными творческими способностями и невероятно раздутым самомнением. Не зря все фильмы доставались ему только тогда, когда основной режиссер был вынужден сойти с дистанции.  Положа руку на сердце, Гилберт даже мог понять его мотивации. Что он, дурак, не попытаться переманить на свою сторону самую кассовую актрису современности? Видимо, о своих режиссерских талантах у дядечки иллюзий не было; он знал, что его козырь только в связях свекра, который и обеспечивал львиную долю его проектов. А в последнее время дела у него шли не очень. Ему во что бы то ни стало нужно было, чтобы Бруклин согласилась сделать с ним этот фильм, и во что бы то ни стало было нужно поддерживать с нею хорошие отношения.

Ну да – ведь, как оказалось, у него были на нее большие планы.

Гилберт с бессильной тяжестью догадался, о чем Бруклин, почернев, будет рассказывать дальше.

Фильм с большой помпой и рекордным рекламным бюджетом вышел в прошлом году, и речь сразу же пошла о съемках сиквела. История  вполне позволяла продолжить ее в запланированных трех фильмах – правда, Гилберт не понимал, как Росс собирался выходить из положения, учитывая, что все возможные зацепки к сиквелу он благополучно запорол. И не только их – все предположительно выигрышные идеи, которые были в изначальной версии режиссерского сценария, в конечном продукте выглядели так, что половину премьерного показа Гилберт позорно проспал на плече у Бруклин. Любому здравомыслящему человеку было понятно, что из неплохого изначально материала вышел мало чем примечательный, вполне посредственный продукт. Спецэффекты – да, спецэффекты были неплохими. На спецэффектах он как раз и заснул.

Всем без исключения было понятно, что хоть как-то окупиться фильм смог исключительно благодаря организованным флешмобам фанатов «В тумане», которые собирались по городам и смотрели его вместе. А фанаты «В тумане» шли смотреть на Бруклин.

Росс сильно рассчитывал в будущем на продолжение такой же легкой добычи. Мужику нельзя было отказать в трезвости; он прекрасно понимал, что стричь купоны надо сейчас. При его нелюбви к логичным связкам, качественным подводкам и невнимании к деталям конечного продукта надо было ловить шанс, пока его имя было на слуху. Это раньше его знали только в узких кругах и те, кто искал режиссеров в свои не самые кассовые проекты. Теперь-то в короткий срок он стал чуть ли не знаменитым, его фильм раскупили во многих странах, и на пресс-конференции к нему в очередь записывались журналисты из тех государств, о существовании которых на карте он и понятия не имел. Хорошо, что он не стал записывать это на счет своего творческого гения. Плохо, что он совершенно не собирался отпускать столь удачно подвернувшуюся ему Бруклин.

А она не предвидела, насколько его не устроит ее отказ. Это тоже была ее ошибка, которой Макфадден не преминул воспользоваться. И вот о том, что он давно уже пытается уговорить ее и развел нешуточную деятельность, Гилберт уже не знал. Испугавшись и вовремя не разобравшись в его целях или намерениях, Бруклин почти никому не рассказывала, как после окончательного ее отказа Росс звонил ей, писал, присылал имейлы, как подчеркнуто дружеские, призванные усыпить бдительность, так и строго-вопросительные. Потом, после того, как Бруклин уже разозлилась подключила своего агента, Росс на какое-то время пропал; настырные звонки прекратились, появилась надежда, что он принял все, как есть. Вплоть до сегодняшнего дня, когда Бруклин получила от него официальное объявление войны. Целый проект по разрушению их репутации, тщательный, с готовыми заголовками, четким планом действий и чуть ли не со сверстанными начерно статьями.

Собственно, за этим они и собрались сейчас, вместо того, чтобы радоваться возвращению домой после премии, провести вдвоем мирный вечер, а еще завершить читку финального текста, который, к слову, Гилберт писал чуть ли не всю свою жизнь. Конверт притягивал взгляд, как мигающая сигнализация. Бруклин то и дело оглядывалась на него, словно чтобы снова напомнить себе, что виновата. А в том, что вся вина лежит на ней, она убедила себя, кажется, бесспорно. Сидела, опустив взгляд, сжимала и ломала свои ни в чем не повинные пальцы. И Гилберту тоже становилось страшно, когда он на нее смотрел. Ведь все было понятно, все было обосновано и уж конечно, простительно. Причину, почему сейчас Бруклин могла только страдать, что мир для нее закончился, Гилберт еще не понял.

И чтобы не пугаться, продолжал просить ее рассказывать дальше. Еще оставалось то, что он хотел понять, прежде чем сможет спокойно отвести от нее глаза и посмотреть в компьютер, где снова показывал чудеса верности его бесконечно ожидающий текст. Тяжело переводя дух, как после бега, Бруклин торопливо и в то же время мучительно отвечала на его вопросы – и он понимал и иногда угадывал ее объяснения чуть раньше того, чем она произносила их вслух. О том, почему она согласилась все-таки сниматься в том первом злополучном фильме. О том, как приятно ей было доказывать каждым своим действием и словом, что тот, кто когда-то пренебрег ею, потерял больше, чем она, и насколько неверны оказались его  расчеты, что она лишь одна из многих и недостойна его усилий. О том, как утешительно ей каждый раз было видеть его хорошие поступки, когда Росс вел себя достойно и показывал все положительные стороны своего характера – и о том, как она радовалась, потому что раз он оказывался не таким подлецом, как можно было подумать, значит, и ей можно было не считать себя наивной дурочкой за то, что она полюбила его. И о том, как ей нравилось думать, что у ее сына не такая плохая наследственность, как она опасалась, Гилберт все мог понять и был не удивлен. И то, как Бруклин легко поддавалась на похвалу, потому что все ласки и дифирамбы последних лет так и не смогли перебороть в ней глубокий комплекс недолюбленного ребенка, Гилберт давно уже знал.

Но Бруклин все сидела и завязывалась в узел, уже страдая из-за наказания, которое пока не началось.

Гилберт встал и долил им в чашки горячей воды. Просто, чтобы заполнить паузу. Бруклин иногда не доливала до краю, и ему казалось, что чашка полупустая. Он не видел, чем можно продолжать этот разговор, сколько еще продолжать его и зачем. Было ужасно обидно, что нельзя было закончить эту муку, спокойно дочитать текст и лечь  спокойно спать, тепло обнявшись на ее постели. Казалось, они знакомы чуть ли не всю жизнь, а как мало у них оказалось этих теплых уютных ночей.

Чтобы не беситься из-за того, что она не поднимает на него взгляд, Гилберт так и смотрел на ее сжатые на столе руки.

Он уже говорил ей о своем удивлении, отчего вдруг рабочие проблемы, пусть и серьезные, пусть и такие, с какими они за всю карьеру еще не сталкивались, до полусмерти напугали ее, убедив, что затронут и ее семью. Именно эта ее уверенность, что кончено все не только с их пиар-сказочкой, но и с ними тоже, и была в ней такой пугающей – потому что он сам уже раз двести попробовал догадаться, в чем же дело, и ни к одной из версий так окончательно и не пришел.

Чай медленно остывал в едва ли тронутых чашках.

- Но ведь в основном ты переживаешь не из-за статей, - не спросил, а попросил подтверждения Гилберт.

Бруклин стала совсем каменной и молча кивнула – с трудом, словно из последних сил.

- Тебе так плохо, потому что эти снимки настоящие, - продолжил он тем же мягким, терпеливым тоном.

Бруклин поморщилась, как  от боли, и  наконец посмотрела на него. На миг он удивился, почему она кажется ему такой неправильно стройной.  У нее был тот темный, погасший взгляд, как в тот день, когда он впервые ее увидел. Уставшая, она безнадежно смотрела на собеседника, будто выглядывала из холодной стылой темницы; в ее глазах было знание, что сколько бы собеседников у нее ни было, из той темницы никто ее вызволить не сможет.

Гилберт опять ненароком кинул взгляд в сторону конверта. Снимки были там, внутри. Впрочем, Гилберт не удивился бы, если бы из конверта сейчас вывалился жучок для прослушки или видеокамера. Потому что вещдоки мистер ирландец тоже собрал  - он не собирался действовать вполсилы.

На снимках Росс и Бруклин стояли на природе, и он недвусмысленно обнимал ее. На некоторых она даже почти обнимала его в ответ, как можно было заключить -  если не знать, что,  когда Бруклин обнималась, она не просто клала руку на руку, а прижималась к груди с такой силой, как будто хотела раздавить ребра, и закручивала в пальцах твою одежду. Было в любом случае понятно, что именно хотят доказать эти снимки. Фотографии и делали эту историю наиболее неприятной. Росс даже собственной репутацией Росс не поскупился в своем желании потопить Бруклин – впрочем, дела у него давно шли неважно, и снова оказаться на вершине таблоидов он был готов любым способом. Для него цель стоила средств.

- Так когда, собственно, он подловил тебя, чтобы провести фотосессию? – осторожно, сформулировав в голове раз пять про себя, в итоге все-таки задал вопрос Гилберт.

Такой голос бывал у Бруклин, когда она болела; он шел не вперед, а вглубь, словно говорить для собеседника не было сил или смысла. Хотя уж конечно, смысл был; Гилберт и отчета себе не отдавал, как начинает болеть от напряжения кожа, пока он приглушил дыхание, чтобы лучше слышать ответ.

Этой весной на пресс-джанкете Бруклин согласилась поехать с Макфадденом из павильона в отель. С ними была сестрица Мэнди, ее присутствие часто тяготило Бруклин - Мэнди шутила о Гилберте и намекала на свой интерес гораздо интенсивнее, когда Бруклин слышала эти шутки. Да и вообще, тогда Макфадден еще ничем их не насторожил. Поэтому Бруклин спокойно оторвалась от основной команды и спокойно села к нему в машину, и почти не испугалась, когда он остановился где-то по дороге, твердя что-то про виды и птиц. И даже когда он приблизился к ней больше положенного, Бруклин испугаться почти не успела; по первой же ее жесткой просьбе ирландец сдал назад и больше ничем своих намерений не выражал. Все это было видно на фотографиях; если поставить себе цель, можно было понять, что фотографов было примерно трое, и что Росс прекрасно знал, где они стоят.

Это и было его главное оружие, которым он хотел их уничтожить. Сотня мутных, не лучшего качества кадров, растягивающих одну короткую сцену.

Бруклин снова играла в переглядки со своим нетронутым чаем.

Гилберт отпил из своей чашки. Чай еще не успел остыть.  Пресс-джанкет был за несколько недель до Каннского фестиваля. Он даже не думал, что эта деталь могла быть важна.

- Брукс, честное слово. Я тебя увидел и напугался до чертиков, а до сих пор не понял, в чем, собственно, драма. Чего я не знаю, что не могу взять в толк твой испуг? Почему ты думаешь, что мы не сможем решить эту проблему?..

Можно было быть уверенным, что кожа на лбу болит не у него одного. Каждая клетка в теле Бруклин была напряжена до предела.

- Потому что я подвела тебя.

- В смысле?

- Как - в смысле?! – она кивнула на конверт, словно он все объяснял, и Гилберт чуть не выплюнул на нее тот глоток чая, который все-таки решил донести до рта. – Разве этого мало? Я все испортила.

- Ты сейчас начнешь винить себя во всех грехах, а ведь это совсем лишнее. Не казни себя понапрасну, ладно?  Думай лучше о том, сколько всего ты можешь ему ответить.

Было слышно, как она сглотнула, вникая в его слова. Брови у нее чуть дрогнули; Гилберту хотелось дотронуться до ее лба, чтобы у нее не болела от напряжения кожа, но она слишком низко опускала голову.

- Я не знаю, что на такое отвечать.

- Я тоже. Но что-нибудь придумаем. Что нам, в первый раз?

Удивившись, она кинула на него быстрый взгляд. Гилберт со вздохом вернул комп из режима гибернации. Совсем немного, мелькнула мысль. Совсем немного, и его тексту больше не придется вечно ждать его, потому что он больше не будет откладывать его на потом и сможет отблагодарить за преданность.

- Странные вы, девушки, - поделился Гилберт, просто чтобы в воздухе не висели последними ее извинения, которых он не ждал и не просил. -  Такие умные, вроде бы, такие сильные – все вам по плечу. А как появится на вашем пути какой-нибудь чванливый подлец, так ему ничего не стоит заставить вас забыть обо всем вашем уме и всей вашей проницательности, - он даже не знал, к чему тут были эти сомнительные обобщения. Дежавю, как головокружение, мешало ему думать ясно. Он все  смотрел на темную Бруклин и вспоминал, как она сидела по ночам на террасе, выдыхая сигаретный дым, а он тогда удивлялся, почему дым у нее белый, а слезы прозрачные – казалось, все должно быть черным из-за ее внутренней темноты. Смотрел и вспоминал, как Джейни переламывалась пополам от слез и рвоты, когда открылась причина ее странного поведения, и то слепящее бешенство, которое накатывало на него от понимания, что он бессилен наказать ее обидчика, которого она защищала с воинствующим, жарким упрямством. Вспоминал, как Оливия строго поджимала губы, произнося имя своего любовника, и как она твердила - «я нужна ему»,  и ее голос ломался; и как он сам пытался взять ее за руки, накрыть своими ее ладони - а она отдергивала от него руки и прятала под стол. – Нет, чтобы сразу полюбить кого-нибудь хорошего. А то вы сначала себя измучаете, сломаете все копья, накажете сами себя так, чтобы мало не показалось. И только потом обращаете внимание, что можно было бы так, собственно, и не страдать. Что бы стоило сразу найти и полюбить кого-то, с кем не надо быть кем-то прекрасным. Ни болеть о нем не надо, ни тянуться за ним, как на тросе. Хотя задним умом мы все крепки, - сообразив, что каждое слово он может повернуть на себя, хоть он ни разу не девушка, Гилберт срочно решил свернуть бессмысленные рассуждения. – Может, впрочем, так и надо. Чтобы сначала всем было немножко плохо. А потом было бы легче оценить, как стало хорошо. И беречь это хорошо, чтобы его не сглазить.

Он замолчал, ожидая ее реакции. Бруклин медленно кивнула. Ему было приятно, что она согласилась.

- А может, нам просто хочется, чтобы нас обязательно кто-то спас, - проговорила потом Бруклин, после паузы такой долгой, что он уже почти протянул руку, чтобы попросить  ее поднять глаза, улыбнуться и сказать, как ей кажется лучше – один эпиграф или все-таки два. – Как в книжках. Главных героинь всегда кто-нибудь спасает. Всегда кто-то самый хороший. Всегда в самый важный момент. И поэтому мы сами ставим себя в такие обстоятельства, из которых нас кому-то обязательно придется спасти.

Гилберт поразмышлял над трактовкой.

- Опасная тактика, - кивнул он, соглашаясь нарочито небрежно. Как будто они просто сидели тут самым обычным вечером и обсуждали личные драмы каких-то своих далеких знакомых.  Сплетни-то они ненавидят, мелькнула мысль. А сами вдвоем только и занимались, что перемывали всем кости. – Вдруг кто-то так увлечется созданием обстоятельств, что его будет очень сложно спасти.

- А многих и не спасают, - тем же погасшим голосом согласилась Бруклин и с непропорционально большим усилием отодвинула  полную чашку, о которую грела руки.

Они устали; это чувствовалось в паузах, в интонациях, в натужном пыхтении нагретого ноутбука;  во взаимном ожидании, когда этот разговор кончится и к чему они придут.

Гилберт решил первым положить конец. Сейчас они выпьют наконец этот чай, и Бруклин пойдет спать – а может, останется здесь, пока он будет наконец считывать перед отправкой свой Самый Важный Файл, потому что вообще-то, в этом файле был итог многих лет работы, и он должен был обязательно еще раз просмотреть его, прежде чем он отправится в трудное плавание, как отдавший швартовы корабль. И если все будет удачно, в конце концов Бруклин уснет на диване рядом, свернувшись в теплый клубок – так обычно и заканчивались все ее попытки досидеть с ним до конца работы.

А завтра, когда снова будет светить солнце, а где-то в радиусе видимости опять будут играть Мэтти и Бобби, шумящие вдвоем, как целый школьный класс – завтра они спокойно решат, что делать. Составят какой-нибудь план. Позвонят агентам, всяким умным людям, может, например, Маргарет – она как раз сильна по этой части. Обсудят, как быть дальше, и вместе придут к какому-нибудь выводу.

- Ну ладно, Брукси, - начал он и мягко накрыл ладонью ее руки, стиснутые на столе.

А потом осекся, когда она наконец подняла глаза. Посмотрел внимательнее и почти отшатнулся от ее взгляда.

- Гилберт, ведь ты тоже, наверное, не спасешь меня, - тихо произнесла Бруклин, высвободила свои руки и спрятала их под стол.

Гилберт так и остался гладить столешницу, моментально ставшую влажной от его руки. Призраки прощания в ее глазах были еще мрачнее, чем ее голос.

- Мне очень жаль, что так все вышло, - продолжила она, подтверждая его опасения.

Он вопросительно положил руку на стол ладонью вверх. Бруклин смотрела на нее и никак не соглашалась протянуть свои руки ему навстречу.

- Прости меня.

- Брукс, честное слово, я начну сердиться. Почему ты передо мной извиняешься, как перед чужим? Я тебе не враг, не судья и не начальник. Перестань, пожалуйста.  

Она коротко выдохнула.

- Я тоже не хочу быть твоим врагом. Я не хочу больше подводить тебя. И мне страшно, что я так и буду стараться соответствовать себе, но из-за меня все всегда будет идти наперекосяк, как сегодня. Мне не хочется быть для тебя обузой. Когда-нибудь тебе надоест, что я волочусь за тобой. А мне будет страшно жить в ожидании этого момента.

- Соответствовать? Волочусь? Бруклин, прости, но ты говоришь ерунду, – понимание нахлынуло на него волной, и вместе с ним пришло облегчение, прошедшее, как электрический ток, по всему телу.  Гилберт встал, взъерошил волосы и снова сел. – Господи, я забыл, как тебе вечно кажется, что ты хуже всех. Брукс, ну как мне тебе объяснить? Дело не в соответствии. Кто сравнивает?  Ты не подводишь меня. Ты делаешь что-то, и мы будем вместе разбираться с этим. И я не боюсь потерпеть неудачу и прийти к тебе с нею. Потому что мы друзья, Брукс. Мы помогаем, а не оцениваем. Как там у Экзюпери, помнишь? «Друг – это прежде всего тот, кто не берется судить». Завтра надо будет посмотреть у Бобби, когда будем читать ему…

И здесь он снова отшатнулся от ее взгляда – только на этот раз наполненного чем-то совсем иным.

- А что… Ты придешь завтра читать ему?

- Вообще-то я обещал. Ты думала, я не приду?

- Вдруг ты больше не захочешь. Я так боялась. Потому что получилось, что я от тебя столько скрывала и все такое… И тебе сейчас так трудно будет со всем тем, что начнется…

- А никто не обещал, что будет легко. Неужели ты серьезно думаешь, что меня так просто испугать?  По-твоему, я должен теперь забыть твое имя, отлучить тебя от дома и запретить тебе на километр приближаться ко мне? Мне обещали на обед пудинг, и я не согласен ссориться до того, как его съем.

Бруклин подалась вперед и часто-часто заморгала, и взмахи ее ресниц словно прогоняли темноту, которую он не любил. Он и шутить-то начал только потому, что уже увидел, что ради разнообразия она действительно решила услышать его доводы.

- А на десерт у вас заварной крем. Ты, кстати, собиралась его готовить.

- И ты не уйдешь потом? Все будет, как раньше?

Кровь отлила от ее лица, и улыбка была такой неожиданной, как будто в компьютерной игре поменяли маску для персонажа. Гилберт был уверен, что сейчас она заплачет, и поспешил все-таки взять ее за руки, которые она так и ломала на краю стола. Облегчение и сокрушительная, больная радость в ее глазах были такими яркими, что он подумал, что тоже сейчас прослезится, потому что так страшно было не суметь сломить ее мрачную решимость быть виноватой, и так хорошо было, что он все-таки сумел, и хотелось радоваться жизни и быть счастливым.

- Гилберт, я хочу, чтобы все было, как раньше, - шепнула Бруклин и сжала его руки так крепко, что стало почти больно; он старался согреть ее ладони, но сам с трудом удерживал озноб. Она все шептала что-то ласковое и несчастное, и крупная дрожь  становилась все сильнее, пока она медленно и в то же время жадно разрешала себе поверить, что ей больше не надо завязываться в узел от страха и можно спокойно смотреть ему в глаза. Гилберт гладил ее пальцы и отвечал что-то в стиле, глупое , что никогда бы не сказал ни один его персонаж, но сейчас так и просилось с языка, потому что он смотрел на нее и любовался.   А потом ей стало неудобно; она торопливо подвинулась на табуретке, потянулась вперед и взмахнула локтями, чтобы оказаться к нему поближе; и чашка с чаем, стоящая рядом на папках с рукописью, упала на клавиатуру его ноутбука.

Одна секунда; они едва успели моргнуть, как горячей жидкостью было залито все вокруг, и компьютер стал уже бесполезен. Радостная улыбка так и осталась на лице Бруклин, округлившись в возглас отчаяния. Ахнув, Гилберт отпустил ее руки.

А его текст, ожидавший его на протяжении всей жизни преданно и безустанно, в тот вечер дождаться его не смог.

 

- Ох, ну зачем ты туда полез? Ну что, обязательно надо лезть самую грязь? Давай сюда руки.

Мама выудила из рюкзака влажные салфетки и принялась протирать испачканные руки тщательно и привычно. Сколько Гилберт помнил, у нее в рюкзаке всегда было припасено все на свете, на все случаи жизни. Если на прогулке что-то происходило, можно было не сомневаться, что сейчас она всплеснет руками, охнет и тут же извлечет из своего волшебного рюкзака что-нибудь, что полностью исправит ситуацию.

- Совсем как ты, - в шутку пожаловалась мама, по возможности отчистив Мэтти и отпустив его бегать дальше к его закадычным приятелям из детского сада. – Ты тоже вечно лез, куда не надо. От трех девчонок, вместе взятых, было меньше стирки, чем от тебя.

- Девчонки – зануды, - в тон ей ответил Гилберт, лениво щурясь навстречу солнцу. Он так отвык от праздности на свежем воздухе, что чувствовал себя вампиром, вышедшим на солнцепек. – Всё пытались заставить меня сидеть и играть с ними в куклы. Я бы от такого и сейчас куда-нибудь залез.

Мама поправила рукава красной ветровки и села рядом с ним на скамейку. Гилберт вспомнил, что и в его детстве, когда они гуляли, у нее тоже всегда была красная куртка – по ней ее легко было различить издалека среди других мам. И даже гулять они ходили на эту же самую площадку – удивительно, как она выстояла здесь после всех перепланировок и модернизаций, из-за которых он теперь не всегда мог ориентироваться в родном районе.

Это была одна из лучших вещей в новой жизни признанного актера – вот так вот взять, и дернуть к своим в Лондон. Ему приснился очередной кошмар; мама по телефону пожаловалась на жизнь унылее обычного, все совпало одно к одному – и Гилберт с полчаса пораскинул мозгами, упаковал компьютер, блокнот, пару любимых ручек, и улетел в Лондон ближайшим рейсом.

И теперь они сидели тут, на той же самой детской площадке, и смотрели, как Мэтти и с ним еще человек пять решают самый важный вопрос мироздания: кому водить.

- Можно подумать, ты сейчас никуда не лезешь, - вздохнула мама, облокачиваясь на спинку скамейки. – Вечно лезешь, только по-другому. То звонишь тебе – ты залез в какой-то фильм, в котором не поймешь ни слова, пока хорошенько не примешь на грудь виски. То оказалось, ты почти согласился сниматься где-то в зоне боевых действий – и даже отказываться не собираешься, потому что хочешь собрать материал для романа. То придумываешь себе какую-то жизнь для газет и журналов, которая непонятно сколько общего имеет с жизнью настоящей.  А еще говорят, что когда дети вырастают, с ними становится спокойней!

Мама говорила в шутку; она вообще нередко острила. То  над своим статусом матери взрослых детей, которые то и дело откидывали какие-то номера, то нас своим статусом молодой бабушки, которую некоторые принимали за маму, а некоторые еще и решали помочь советом. Гилберт подозревал, что, если бы не смех и не чувство юмора, мама гораздо раньше стала бы таскать в своем волшебном рюкзаке полный набор успокоительных средств.

- Зато меня не надо выдавать замуж, - улыбаясь, ответил Гилберт и потянулся, одеревенев на жесткой скамейке.  – Это разве не облегчение?

- Зато нужно следить, чтобы ты не спился и не сошел с ума где-нибудь со своим компьютером – нет, не облегчение.

- И вообще я вхожу в сотню самых многообещающих молодых актеров – помимо моих других несомненных талантов, - он делал вид, что хвалится, специально, чтобы ее подразнить. – Это не помогает тебе меньше беспокоиться за мою неустроенную судьбу?

- Знаешь, отчего-то не помогает. Стань ты хоть президентом…

- Фу, политика.

- Или выиграй Нобелевскую премию… Я все равно буду беспокоиться и всегда переживать о том, как у тебя дела.

Если бы это был фильм, подумал Гилберт, эту сцену он бы приберег для финала. Как они с мамой сидят на той же самой скамейке, где когда-то в детстве она шнуровала ему ботинки – предмет его гордости, с лампочками, которые загорались при каждом шаге. Вчера он принес ей хорошие новости, и она радовалась, а отец гордился – и, по крайней мере, еще на какое-то время можно было услаждать себя уверенностью, что он не разочаровал их, не подвел ожидания и хоть насколько-нибудь оправдал ответственность многообещающего сына. Хотя еще лучше было знать, что его приезду все равно были бы рады, даже если бы он ни принес ни одного результата или доказательства своего успеха.

- А если я никогда не получу Нобелевскую премию? – специально, чтобы услышать это от нее еще раз, подначил Гилберт.

Мама в шутку дала ему подзатыльник. Как хорошо было, что в Англии папарацци не выглядывали из-за каждого мусорного бака.

- Тем лучше, меньше головной боли. Ты же совершенно не умеешь обращаться с крупными суммами.

Подбежал Мэтти и с удобством уселся у него на коленях, испачкав рубашку. Мама опять прибегла к помощи своего волшебного рюкзака и добыла из него бананы – один для Мэтти, другой для Гилберта. Себе она добыла яблоко, и это все тоже было, как в фильме – мама рассказывала Мэтти про витамины, он задавал ей детские смешные вопросы, а Гилберт ел банан и пытался, как Мэтти, болтать ногами, но только поднимал под скамейкой сухую и бесполезную пыль. 



Источник: http://robsten.ru/forum/61-1636-1
Категория: Фанфики. Из жизни актеров | Добавил: MonoLindo (28.12.2014)
Просмотров: 134 | Комментарии: 5 | Рейтинг: 5.0/6
Всего комментариев: 5
avatar
0
5
Как же все сошлось у них: Бруклин - со своим комплексом виноватости и эта злополучная чашка чая. Как же хочется счастья для них!
Сашенька, вся надежда на тебя!
avatar
0
4
Спасибо за главу, и правда, всё очень грустно.
avatar
1
3
Каждый человек одинок, даже если таковым он себя не считает. Дети (пока растут) не позволяют думать об одиночестве, но потом оно приходит. Самое главное - не надо к этому относиться трагически. Это часть бытия.
avatar
1
2
Саша, спасибо за главу. lovi06032 Давай уже позитива немного, а? А то правда, очень печально...
avatar
1
1
Почему когда я читаю эти главы мне всё время грустно? Наверное, потому,что Гилберт одинок среди всех людей, как и Бруклин
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]