Фанфики
Главная » Статьи » Фанфики. Из жизни актеров

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


"Опять не могу без тебя". Глава десятая. Часть пятая

Глава 10. «Где твои крылья?»

«Книги делаются из надежды, не из бумаги. Из надежды, что кто-то прочтет твою книжку; из надежды, что эта книга изменит мир к лучшему; из надежды, что люди с тобой согласятся, тебе поверят; из надежды, что тебя будут помнить и восхвалять; из надежды, что люди хоть что-то почувствуют».

Т. Фишер «Идиотам просьба не беспокоиться»

 

Лето в Лондоне коротко; солнечные дни выпадают редко, и Гилберт радовался, что на этот раз ему удалось их застать. Дел в Лондоне оказалось также полно, как и везде – даже костюм и тот пришлось несколько раз надевать. Это были странные, интересные ощущения – совсем новые, хотя строго говоря, нового в них было мало. Гилберт встречался с новыми людьми и обязательно описывал их потом в своем блокноте; а еще чаще – встречался с теми, кого знал хорошо, притом не только знал, но и встречался раз за разом по собственной воле; их он тоже описывал в дневнике, потому что каждый человек, даже случайный прохожий,  мог привнести в его тексты какую-то деталь. Лето в Лондоне коротко – и он наслаждался им, как неожиданными, но заслуженными каникулами, расслабленными и напряженными одновременно, похожими на период, когда школу или колледж ты уже закончил, а чем будешь заниматься после, еще не решил.

-  Я еще не решил, - говорил Кэн с набитым ртом, нарочито легкомысленно пожимая плечами и немного рисуясь. Для Гилберта было сюрпризом, что во время своих экзистенциальных поисков Кэн выбрал своим убежищем Лондон. Оказалось, он несколько недель уже вовсю скрывался тут, в основном от собственного отца, с которым крупно поругался после своего отказа от нескольких рекламных проектов, суливших большую прибыль. Став совершеннолетним, Кэн решил изменить свою жизнь и делал это по-юношески резко. Но Гилберт понимал его. Он достаточно насмотрелся на своих друзей, чтобы понять, что не всем так повезло с родителями, как ему. К тому же в резкости Кэна тоже чувствовался его опыт последних пяти лет, сделавших его взрослее обычных юношей. Кэн жил полностью на свои деньги, целыми днями занимался спортом на свежем воздухе, гулял по Лондону и даже ходил по музеям – деталь, от которой Гилберт сразу почувствовал себя таким несмышленым школьником. А еще он штудировал какие-то книги и просматривал информацию о колледжах. – Не хочу торопить себя с решением. Может, снимусь в запланированном отцом фильме – а может, не снимусь. Может, скоро вернусь в Штаты, а может, не скоро. Может, вообще вон поступлю здесь в колледж и буду следующие десять лет осваивать какую-нибудь непроизносимую профессию.

- Ландшафтный дизайн? – поддел Гилберт, собирая на своей тарелке крошки. Они с Кэном только что наведались в музей Диккенса, скрываясь от толп туристов. Гилберт не чувствовал себя таким образованным уже лет восемь. После экскурсии пора было подкрепиться,  и они сидели в одном из любимых Гилбертовых пабов, напоминавших о беззаботной юности. При условии, конечно, что его молодость можно было назвать беззаботной. Паб продолжал нравиться ему еще и потому, что в нем была удобная загородка, повышавшая шансы остаться незамеченными. Будто они не актеры молодежной саги, отгремевшей свой триумф по всему миру, а просто приятели, обсуждающие жизнь. – Или эмпирическую эзотерику?

- Смеешься. А мне в школе знаешь как биохимия нравилась, со всеми этими словами умными. Я мечтал научиться клонировать людям печень и вылечить рак.

- Тогда иди учись, Барби-биоинженер. Я ради такой цели готов тебе сам учебу спонсировать.

- Дело не в бабле, - вздохнул Кэн, с аппетитом наворачивая мясной салат из серии «трехдневная доза белков и калорий». – Мне тогда отцовского контракта на полунивера хватит, если не больше. Я тупой в этом, понимаешь? У меня все мозги в бицепсах. В школе я финальный экзамен сдал только потому, что уже играл волка Джерарда. Училка от меня фанатела и не заметила, что я перепутал кальций с калием. Я делил сто пятьдесят  на три и получил семьдесят пять.

- Способности налицо, - признал Гилберт. Отсюда тоже было видно набережную, и он наслаждался ее видом – праздничная, летняя, она была такой красивой, как будто молодой, и дышала чем-то хорошим, знакомым – чем-то, чем дышит только река родного города, из которого ты уехал. – Ну у меня тоже четырежды четыре равняется двенадцати, ты не переживай.

- Ох, хорошо хоть я не один. Ты только Бруклин про это не рассказывай. Мне ей в глаза стыдно будет смотреть.

- Не, ну равняться на Бруклин – это дохлый номер. Она в высшей лиге. У человека в мозгу калькулятор, простым смертным до этого далеко. Она в голове трехзначные считает, я специально проверял.

- Все, что я на выпускном экзамене решил, это она мне смсками транслировала.  Ой, это позор вообще. Это тоже большой секрет.

- А я знаю. Я с ними был. Бобби мультик смотрит – а Бруклин знай себе уравнения наворачивает. А я ходил кругами и переживал, чтобы вас не запалили.

- Не, я специально осторожным был. Да и Бруклин ничего бы не было. Она у меня в телефон записана как Статуя Свободы. В смысле, достопримечательность Нью-Йорка, только другая.

Гилберт засмеялся. Бруклин бы наверняка убила бы за такую ассоциацию. Она ненавидела, когда кто-то обращал внимание на полное созвучие ее имени с Бруклиновским мостом.

- Послушай, а ты же вроде в школе был отличником, впереди планеты всей? – вспомнил он. Лицо Кэна чуть-чуть помрачнело.

- Да это… Мне же делать-то нечего было, я уроки учил. И отец у меня – главный попечитель в школе. Его директриса обожала.  Он к каждому учителю приходил по пятницам и осведомлялся, как у меня с успеваемостью. Они ему дополнительные задания давали, рекомендации...  Если ругали за что-то, мне потом дома такое было.  Мне вообще в детстве разрешали только две вещи: учебу и спорт.  Я приставку игровую увидел впервые у Коннора на съемках второй части. У меня крышу снесло от восторга, что я мог часами в нее играть:  мне после десяти лет вообще не давали играть ни во что дольше пятнадцати минут! После школы я в секции ехал, а по вечерам домашку учил, и отец с матерью проверяли каждую тетрадку мою, как там что написано. По субботам у меня была секция, и мы с матерью вдвоем ходили в кино и гулять – это как бы была премия мне от нее. А по воскресеньям я после карате с отцом дополнительные задания решал. Вот,  Гилберт, честное слово – такая фигня, вроде как. А я до сих пор ненавижу воскресенья.

Гилберт сразу почувствовал себя таким маленьким и несчастным. Даже не потому, что представил себя на месте Кэна – он априори не мог оказаться на его месте.  Хотелось пойти домой, обнять родителей и поблагодарить их не абстрактно, не просто так, не в приливе чувств – а конкретно выразить им горячую благодарность, что он не ненавидел вот так воскресенья.

- Я поэтому так книжку эту и люблю, - продолжал Кэн, - по которой мы снимались. Не знаю, она странная, конечно, скучноватая какая-то. Приключений почти нет… Я пять лет назад вообще не понял, что все так визжат из-за нее. А мне вот с нею очень повезло. Как по заказу, если честно. Потому что у отца на меня уже план был – колледж там, потом grad school, у него друг один – декан юридического факультета, он меня в предпоследнем классе уже возил к нему знакомиться – вот, дескать, тут ты будешь учиться. Как раз накануне кастинга это было, хорошо хоть Маргарет тогда не с ним поговорила, а с матерью, она меня согласилась на кастинг отпустить. Если бы меня не выбрали, я бы в конце концов с ума сошел, наверное. Мне бы в конце концов надоело, и скандал был бы такой, в сто раз хуже нынешнего. Я когда пытался раньше бунтовать, отец даже всерьез не воспринимал – я только на площадке впервые ощутил, что такое свобода. Не знаю, даже если у меня не получится потом серьезным актером стать - я всю жизнь буду благодарен этим фильмам по крайней мере за то, что у меня был шанс наконец почувствовать себя собой.

Гилберт непросто выдохнул, в раздумье ероша волосы.

- Вот так. А говорят – «обоссага».

- Кто знает, - Кэн пожал плечами и одним большим глотком прикончил огромный молочный коктейль емкостью литра в два. Гилберт никогда не понимал, как в его тело вмещается столько провизии, и при этом его не разносит. Он бы от такого салата сутки бы есть потом не хотел. – Может, и так. А может, как раз мой уровень. Я тупой и подросток. На серьезной литературе засыпаю. И вообще мне по мозгам – только в эзотерический ладншафтер, или что ты там говорил.

- Не, ландшафтер – это не вариант, - Гилберт вгляделся Кэну в глаза, пытаясь сделать вид, что он психолог, и одновременно найти правильный ответ. – Ты теперь явно будешь искать только то, что по душе. А кто ищет, тот найдет,  пусть и не всегда с первой попытки. Клонировать печень ты, может, и не сможешь, зато играть можешь научиться очень здорово. Весьма на уровне, мне кажется. Или еще что-нибудь. Должно же быть что-то полегче клонирования, что бы тебе нравилось.

- Ну да, - Кэн потупился.

- И что это? Наверняка уже понял.

- Ну да.

- И? Ты покраснел, как девчонка. Барби-скромница.

- Ты не смейся только. Тебе вообще будет смешнее всех.

- А я вообще больше всех ржу, ты не заметил? Давай, колись, в чем ты видишь будущее самого сексуального оборотня, врага вампира.

- Я…ну. Я писать люблю.

- «И ты, Брут», - кивнул Гилберт в подтверждение своих мыслей. Кэн еще только потупил глаза, а он уже догадался, что он скажет.

Кэн упрямо наклонил голову, будто приготовился драться и сейчас ударит его лбом в грудь. Ха, это было бы то еще избиение младенцев. Гилберт знал, что против Кэна у него нет ни единого шанса.

- Что, это совсем смешно, да? Я – и вдруг знаю буквы, - он вздохнул, неловко передернув плечами, и заговорил торопливо, жарко. – Но у меня и правда мания какая-то.  Особенно сейчас, когда я один стал жить. Прихожу домой – и вперед, ничего не хочу, только к компу и настучать то, что надумал за день. Я когда по утрам бегаю или в зале качаюсь, или вообще что угодно делаю – все время думаю теперь о том, что пишу, это как болезнь.

- Может, это заразно? – Гилберт вдруг вспомнил, как впервые увидел Кэна. Он стоял и курил у студии, когда из подъехавшей машины сначала вышел огромный дядька, похожий на вышибалу из клуба, а за ним – мальчишка в школьной форме, который тащил на себе огромный, как у первоклассника, набитый книгами рюкзак. Гилберт поразила его прямая, врожденно идеальная осанка – на крыльцо он взошел, как сенатор, горделиво и с достоинством, не хватало только вспышек телекамер. А еще запомнилась его открытая, мальчишеская улыбка – белозубая, как у президента, и располагающая, как у друга, она была по-открытому робкой и странно контрастировала с его уверенной статью. Гилберт тогда подумал, что роль ему не светит – Кэн выглядел таким опрятным, чистеньким и домашним – куда такому в актеры, кому душу приходится рвать куда чаще, чем сдавать контрольные. – Все прямо как перед развалом Римской империи. «Времена настали ужасные. Дети не слушаются родителей, и каждый норовит написать книгу».

- Блин, круто звучит – «написать книгу». Думаешь, я смогу? – Кэн поерзал на стуле, и Гилберт увидел у него в глазах яркий настороженный огонек очень личной, глубоко запрятанной радости. Бруклин, помнится, говорила ему, что когда он пишет, его глаза светятся. Она любила смотреть на него, когда он писал, и часто приходила просто посидеть рядом – уложив Бобби, она приходила к нему в кабинет, чуть слышно подходила сзади и заглядывала в экран, положив руки ему на плечи.

- Зависит от тебя.

Кэн задумчиво помолчал, складывая из салфетки какого-то зверя. Получилась, кажется, лягушка. Или слон. Кэн вообще умел создавать из бумаги неплохой зоопарк – как-то они попросили его научить их секретам мастерства и даже позвали его осваивать всех троих детей из их команды – дело было на каникулах, в Англии – но только зря извели стопку бумаги. Гилберт отжалел ради учебного процесса черновики какой-то своей статьи.

- Ты, собственно, сам поймешь, сможешь ты или не сможешь. Если сможешь не писать - значит, не пиши. Так ведь гораздо проще, поверь мне.

- Да, я и сам уже понял. А так – как будто времени свободного вообще не бывает, да?

- А что такое свободное время?

У слонихи выросли крылья. Значит, это была и не лягушка.

- Я еще всё вспоминаю – ты поэтому всегда спать хотел, да?

- Да, но тебе будет легче – ты изначально всегда спишь меньше меня, - Гилберт потер глаза. Съемок сейчас не было, летать из города в город не приходилось, он, в общем-то, жил в свое удовольствие чуть ли не с конца июля. А спать  хотелось по-прежнему всегда – потому что времени, потраченного на дело, никогда не казалось достаточным. – Ты, главное, смирись с тем, что перестанешь принадлежать самому себе. Это даже хуже, чем зависеть от продюсеров, от бюджетов, от кассовых сборов или навешанных ярлыков. У тебя внутри будет сидеть заноза, и единственный способ от нее избавиться – это все больше и больше отказываться в пользу нее от всего остального. Даже от того, что тебе важно. Если заноза не болит – тебе крупно  повезло, потому что чаще всего она саднит постоянно, и ее надо кормить, как язву желудка. И главное – никто не гарантирует тебе, что все твои усилия не напрасны. Что ты не зря сидишь и гробишь лучшие годы жизни на это странное занятие, которое никто, кроме тебя, не видит и не понимает. Может, ты допишешь и станешь великим, как Кафка. А может, редактор и двух страниц не прочитает, отбросив твой текст в папку «окончательный отказ», и все, кому ты доверишь его прочесть, будут отводить взгляд и сразу переводить разговор на другую тему. Или вообще – будешь писать одну какую-нибудь вещь лет десять, беречь ее, любить, надеяться на нее, один раз не уследишь, и все в одну секунду исчезнет в оперативной памяти очередного компьютера.

Кэн нахмурился. Нарисованная перспектива явно впечатлила. Крокодил с крыльями – потому что Гилберт так и не понял, что это был за зверь – превратился в смятую и зажатую в кулаке салфетку.

- Либо просто не пишешь – и наслаждаешься жизнью без зазрения совести, как все нормальные люди, - поспешил обнадежить его Гилберт. И сам услышал неискренность в этой фразе.

- Мне пока нравится быть ненормальным, - протянул Кэн мечтательно и в задумчивости покивал головой. – Гилберт, а ты мне дашь когда-нибудь почитать что-то свое, а? Хоть что-нибудь. Я, когда не хочу писать, а чувствую, что надо, что нельзя лениться – все время вспоминаю, как ты писал. Ты же всегда писал, кажется, в любое время, больной, усталый, Бруклин тебя киборгом называла.

- Да ладно; не героичней остальных.

- И все равно. Ты для меня как пример, - Кэн стеснялся и даже слегка покраснел, но говорил, как всегда, четко, гладко и выразительно. Бруклин всегда говорила о нем, что он рожден для произнесения речей с трибуны. Не то что они – Бруклин  на интервью кусала губы, заикалась и бросала на полпути почти все свои фразы, а Гилберт забывал самые простые слова, бесконечно бекал, мекал, тупил и вечно зависал, как старый компьютер. Когда нужно было выбирать одного парламентера от группы, они всегда выбирали Кэна. – Мне бы хотелось иметь такую уверенность в том, что то, что я делаю, правильно.  Не, я знаю, что ты бережешь свои тексты и никому не даешь их – но я буду очень ждать, что ты когда-нибудь доверишь мне прочитать какой-нибудь. Прочитать твой роман.

И Гилберт рассказал ему. Он то и дело начинал кому-то рассказывать, хотя сначала клялся себе, что никому и ни за что ничего не сообщит. Но получалось само собой – то одному, то другому, с кем-то поделиться, кому-то довериться, а кого-то предостеречь, как Кэна. Рассказал, какие цели себе ставил, каким образом старался их добиться и что из этого получилось. Рассказал о периодах немоты и о том тянущем жилы отчаянии, которое овладевало им, когда он думал, что способности утрачены и даже терпение и самоограничения ни к чему не приведут. Рассказал, что ему тоже нравится быть ненормальным.

Ему действительно нравилось. Он все время об этом думал. Вместе с тремя сестрами они продумывали сценарий маминого юбилея, и было здорово, хоть старшие и пытались снова разозлить его насмешками, как раньше в детстве – впрочем, теперь он вполне, кажется, научился давать им отпор. И семейный праздник ему понравился – получился совсем таким, каким он его помнил из детства. Разве что от визита троюродных тетушек, бросившихся лобызать его с невиданной доселе страстью, он мог бы вполне отказаться.

Джейни позвала его на празднование дня рождения какого-то приятеля Мэтти, и почему-то пригласила и Кэна. Гилберт вообще часто задумывался, почему Кэну вдруг пришло в голову скрываться именно в Лондоне, и иногда это было слегка тревожные раздумья; он гнал их от себя, сосредотачиваясь на тех мыслях, которые ему нравились. День рождения праздновали в «Бургер кинге» - заведении, о котором они иногда с тоской вспоминали, сидя на своих актерских диетах. Мэтти носился в детском уголке, поражая врагов надувным мечом, который выиграл в конкурсе. От тяжелой еды Гилберт чувствовал себя сытым и ленивым, как довольный жизнью кот. Кэн придвигал себе очередной поднос и, издавая боевой клич «Гамбургеры – отрава. Майонез – яд!» со счастливым выражением лица впивался в Бог знает какой по счету бургер; Гилберт дразнил его, что он облизывается, как самый настоящий волк. Джейни заливисто смеялась и выглядела также, как в свои шестнадцать, как будто совсем не было этих лет.

Стивен с Эммой вытрясли все сбережения, взяли кредит и купили себе загородный дом. Эти их планы нравились Гилберту куда больше, чем прежние, и он даже был готов расчищать от какой-то грязи и мусора их задний двор, катая Эмили на тележке и слушая, как Стивен с Эммой смеются, говоря, что их новая жизнь так шикарна, что в их саду работают голливудские звезды.

Хоть и без повода, а их прежняя компания по-прежнему собиралась по первому зову. Кого-то не хватало, кто-то прибавился, и все они непоправимо изменились, став из молодых взрослыми. «Хорошо, что годы идут, и наша дурь становится с нами старше», - говорил Сэм во время застолья и новоселья, когда из-за отсутствия плиты на импровизированном столе стояла пицца, посуды на всех не хватало, а Гилберту и вовсе наливали в пластиковый стакан из-под газировки, украшенный логотипом саги «В тумане» и его собственной физиономией. «Впрочем, у некоторых дурь не выветрится никогда – и поэтому я предлагаю выпить за Гилберта и его таинственные ночные посиделки».

И с друзьями смеялось хорошо; хорошо сиделось дома, как будто не уезжал; хорошо гулялось с мамой по тихим, тронутым близостью осени улицам. Хорошо писалось за столом в отцовском кабинете – потому что его стол был отдан Мэтти, и на нем не было живого места из-за роботов, трансформеров и клякс. Спалось только плохо; и по ночам Гилберт то и дело включал компьютер и ждал, пока в правом нижнем углу с чуть слышным треньканьем всплывет огонек сообщения.

И домой возвращалось тоже хорошо. Может быть, даже лучше всего остального.

В Лондоне уже давно была ночь, и у родителей в доме все спали. Живя с ними, Гилберт пристрастился к их расписанию, и по ставшему  почти родным LAX пробирался уже как зомби. В самолете из него неожиданно удачно полез текст, и часов шесть он боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть его. Текст оказался хорошим, но сложным, и мозги от него почти задымились; чтобы их разгрузить, Гилберт пытался установить на телефон скачанные игрушки и в итоге чувствовал себя совершенно отупевшим, в очередной раз убедившись в своем техническом маразме и в том, что мало что на свете доставляет ему такое удовольствие, как спать, писать, есть и отвечать на смски, запищавшие о своем прибытии, стоило включить телефон с американской симкой.

Хотя и возвращаться домой он тоже любил. Здорово было вернуться после долгого отсутствия и увидеть, что все так, каким он оставил. Все черновики и рабочие папки на месте, и в кабинете порядок – точнее, порядок по его меркам. Миссис Хадсон к его приезду забила холодильник едой, и в комнатах было проветрено, свежо и уютно. Мамина лама, которую он вечно бросал где ни попадя, аккуратно сложенной лежала рядом с бесполезным теперь мистером Донкеем, который он так и не набрался смелости выкинуть. На столе в кухне лежали его любимые шоколадные батончики с мятной начинкой – и от этой детали, от сознания, что он уехал оттуда, где всегда его ждут, и приехал сейчас туда, где его тоже ждали, стало совсем не страшно делать то, что хочется, и принимать решения, которые кажутся нужными, и вообще быть собой, наслаждаясь этой возможностью, этой свободой и ожиданием.

Хотелось одновременно есть, спать и сразу же приняться за все дела, которые хотелось делать именно дома; дел, как обычно, была куча, но Гилберт уже даже привык. Да и вообще, хорошо было бы заняться чем угодно еще помимо сидения на диване за высокоинтеллектуальной игрой «катай мохнатого пухляка» на айфоне, слегка битом после одного из вечеров в новом доме Стивена. Но почему-то даже в том, что можно было прийти домой, сесть и просто заняться такой ерундой, как идиотская игра, тоже была какая-то странная радость.

Вечер медленно переходил в ночь; Гилберт все катал мохнатого пухляка с уровня на уровень, и встать с дивана, такого уютного после самолетного кресла, не то, чтобы не хотелось, а не получалось. Глаза слипались, но после всех неудачных снов, когда после получаса умиротворенной дремоты потом приходилось несколько дней вспоминать тяжелые образы и сцену, от которых учащалось сердцебиение, было жалко менять радость от возвращения домой на очередное тяжелое пробуждение.

 

«Какой же надо быть дурой, чтобы не оценить, что за сокровище попало ей в руки! Такие, как ты — вымирающий вид. Да девять из десяти полжизни бы отдали за мужчину, который обладал бы хотя бы половиной твоих достоинств!»

Голос он слышал, как сейчас; до галлюцинаций знакомый, резковатый, слегка подсевший голос. Они сидели и грелись в какой-то кухне, замерзнув до мозга костей, и пили горячее вино. Гилберт до сих пор как будто чувствовал его густое, ароматное тепло, приятно проникающее вглубь.

«Я — не мужчина. Я — писатель».

 «Ты — дурак. Ты один из самых понимающих людей, которых я встречала. Не без недостатков, конечно — такого зануду поискать, и главное, чтобы ты не пел — но по сравнению со всеми остальными... И променять тебя... На непонятно что, на неизвестность, на скандальность — и при этом так обидеть тебя! Прости, но это говорит о том, что в людях она не разбирается совершенно, и это миф — ее выдающиеся таланты и какой-то там ум».

«Ты то ли пытаешься меня задобрить, то ли хочешь, чтобы я почувствовал себя полным идиотом».

«Можно подумать, ты не знаешь, что я права. И меня бесит несправедливость! Столько твоих сил на эту дуру! Я прямо чувствую твою не зажившую рану, когда ты говоришь о ней».

«А я не говорю. Разве я о ней говорю?»

«Конечно, да. Ты говоришь о ней каждый раз, когда вспоминаешь что-то важное для себя. Ты оглядываешься на нее все время, что бы ты ни делал, сам этого не понимая. И тебе плохо каждый раз, когда ты понимаешь, что ее нет за твоей спиной».

«За метафору я бы твои обличения не взял — извини, не тянет, - глинтвейн был горячим, вкусным. За окном, кажется, была зима — он не помнил, где у них случился этот разговор, в Англии ли, в Канаде или в каком-то из холодных штатов. А ему тогда холодно не было, и это казалось ценным. - Тебе, наверное, виднее, раз ты так говоришь. Иногда бывает приятно оглядываться на кого-то.  И хочется, чтобы у тебя кто-то был. Кто бы стоял у тебя за спиной».

«Для этого совершенно не обязательно рвать себе сердце в клочья. Я, например, оглядываюсь на тебя. И мне совершенно не страшно, что ты там творишь у меня за спиной — пока ты не истязаешь себя и не творишь какие-то глупости...»

«Я творю глупости. Чья бы корова мычала».

«...И пока я знаю, что ты там стоишь. Пока ты никуда не делся. Это так ценно, так редко. И так коротко, Гилберт. Никто не знает, сколько может продлиться такая связь».

Чашка приятно грела ему руки; было уютно и спокойно, что они снова сидят в этой непонятной кухне и обсуждают что-то, что не с каждым можно обсудить. Гилберт хотел протянуть руку, спросить, почему она тогда говорила ему все те глупости, которые он слышал — но что-то мешало ему, придавливая сверху тяжестью. Компьютер снова падал из его рук, перегревшийся, неподъемный и грозивший разбить все, что он написал и пережил за много лет, и не было сил поднять его, или поддержать, или сделать что-нибудь, чтобы он не разбился...

Гилберт вздрогнул и проснулся то того, что телефон в его руке вспыхнул и зазвонил непривычной, слишком громкой мелодией.

Когда-то он умел угадывать, что она звонит ему. Еще до определения номера каким-то образом предчувствовал, что сейчас он нажмет кнопку принятия вызова и услышит ее голос. Когда-то это было для него горючей, жаркой  и очень желанной радостью.

Спросонья — проспал он совсем недолго, а потерять чувство реальности уже успел — Гилберт подумал, что ошибся. Если бы это был текст, он бы так и написал - «услышав ее голос, он воззрился на трубку с выражением крайнего удивления».

Гилберт сто раз вылавливал подобные штампы из собственных текстов.

Но ни разу еще не слышал, как плакала Оливия.

А теперь из его слегка побитого айфона, где только что под жизнерадостную музычку перекатывался мохнатый пухляк, слышались горестные, отчаянные всхлипы, похожие на стоны или вой.

Он подождал, пока она сможет говорить. Размял затекшую от сна в неудобной позе спину. Представил, как она пытается совладать с собой, как зажимает рукой рот и силится остановить рыдания. Подумал, что могло случиться, если ей до сих пор это не удалось. Подошел к окну и нащупал взглядом стоящий вдалеке дом с освещенными окнами.

Бруклин дома не было — решала свои дела в городе. Они не виделись с тех пор, как она пролила чай на компьютер с его романом; перед отъездом он заходил к ним попрощаться с Бобби, поел заварного крема, но она была такая зареванная и несчастная, что разговаривать с нею было сложно. Он, впрочем, тоже был не совсем в состоянии тогда вести  судьбоносные беседы.

Гилберт тяжело вздохнул, и его вздох шумно зазвучал в мембране, добавляя аккомпанемент ее всхлипам.

- Гилберт, я прогнала Джона, - вдруг выговорила Оливия, как по команде. - Я приняла решение и выгнала его. И он ушел, навсегда. Он больше не придет.

Голос слегка дрогнул на последних словах, но она снова взяла себя в руки. Выдержка у нее всегда была железной. Это Гилберт уже давно знал.

- Не знаю, что мне лучше сказать тебе. Что тебе больше нравится - «Мне жаль» или «Поздравляю»?

- Ни то, ни другое, Гилберт. Я не знаю, что делать.  Я умираю, честное слово, я не могу ни о чем думать. Я ничего не могу понять.  Я вышла из дома, села в машину и подумала о тебе.

Гилберт устало опустился обратно на диван, взъерошил волосы. Вспомнил все то, чем собирался заняться после возвращения домой. Вспомнил, что обязательно нужно было сделать до завтра, и как не хотелось снова просыпаться одному в гремящей  собственным сердцебиением темноте. Вспомнил ряды сообщений в чатах и прерывающийся из-за перебоев в скайпе голос.

- Ты, наверное, захочешь сейчас приехать?

В ночном воздухе чувствовалась осень, когда он шел встречать ее к воротам.

Можно было, конечно, позвонить охранникам, чтобы они пропустили ее машину. Но встретить ее у ворот казалось честнее, а пройтись по воздуху перед тяжелым разговором было приятно.

К тому же раньше он никогда не приглашал сюда никого, кроме семьи или людей, за которых он мог всецело поручиться. Были вещи, за сохранность которых он по-прежнему нес ответственность.

Были вещи, о которых он когда-то бесполезно и сладостно мечтал, в мелочах представляя себе каждое слово и движение. Где это случится, что она будет говорить, что он будет отвечать ей и как именно их разговор завершится — все это он продумывал до последней детали, когда-то, когда они только расстались, и он тосковал по ней такой горькой, безысходной тоской, что казалось странным, почему солнце еще светит, а люди вокруг веселятся, если жизнь так жестока, а он так несчастен.

И были вещи, которым суждено было опоздать.

Как написал бы он в тексте - «опоздать на целую жизнь».

 Штампы — это вообще была особенность его стиля. 



Источник: http://robsten.ru/forum/61-1636-1
Категория: Фанфики. Из жизни актеров | Добавил: MonoLindo (29.12.2014)
Просмотров: 141 | Комментарии: 4 | Рейтинг: 5.0/7
Всего комментариев: 4
avatar
0
4
Надо бы ему с Бруклин поговорить, а не с Оливией.
Спасибо за главу!
avatar
0
3
Хорошо, что Кэн начал искать себя, а Гилберт , как всегда жилетка. Жизнь, конечно , в основном рутина, но что-то...... душа у Гилберта какая-то сонная, несмотря на его осознанность и здравомыслие.
avatar
0
2
спасибо за продолжение, очень грустно, но хоть свет в конце тунеля будет?
avatar
0
1
Спасибо, Саша, за очередную часть. Но еще не очень позитивно(
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]