Фанфики
Главная » Статьи » Фанфики. Из жизни актеров

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


Опять не могу без тебя. Глава десятая. Часть шестая.

Глава 10. «Где твои крылья?»

«Книги делаются из надежды, не из бумаги. Из надежды, что кто-то прочтет твою книжку; из надежды, что эта книга изменит мир к лучшему; из надежды, что люди с тобой согласятся, тебе поверят; из надежды, что тебя будут помнить и восхвалять; из надежды, что люди хоть что-то почувствуют».

Т. Фишер «Идиотам просьба не беспокоиться»

 

Они сидели за столом у него в кухне - постепенно она превращалась из просто комнаты в «зал судьбоносных разборок», и Гилберт уже записал по этому поводу пару саркастичных строк на попавшемся под руку черновике. Оливия была заплаканной и бледной — совсем такой, какой когда-то он представлял ее в своих тоскливых грезах. Она неумело стискивала пальцы с безупречным маникюром, прерывисто вздыхала и расстроенно заглядывала ему в глаза.

Вот только он понятия не имел, что говорить ей.

А ее молчание действовало на нервы. Пила бы она чай — предложил бы ей чаю, или вообще что-нибудь поесть, и там и разговорились бы. А так — совсем было непонятно, с чего начать.

- Он пришел сегодня, как всегда, в мою квартиру в городе, - начала наконец рассказывать Оливия после пауз, которые трижды заставили его спросить себя, правильное ли он принял решение или нет. - И даже не опоздал сегодня так сильно, как обычно. Все принес, как всегда приносил, и так сегодня выглядел хорошо. Я волновалась за него, знаешь. Потому что ему в прошлый раз стало плохо, когда мы встретились. Прямо совсем плохо. Он не мог дышать, но все кричал мне, чтобы я не вызывала скорую, потому что тогда бы жена узнала.

Гилберт нервно вертел телефон на столе. По часовой стрелке — после часовой стрелки. Битому айфону ничего не страшно.

- Вы продолжали встречаться всё это время?

- Да. Но не часто. Иногда. Когда он говорил жене, что едет куда-то с друзьями. Когда она уезжала в командировки. И обедали вместе, когда я ходила на его лекции или приезжала о дипломе поговорить.

«Ничего себе — иногда», - подумал Гилберт, но вслух ничего не сказал.

- А сегодня он пришел, и я начала его выгонять. Прямо с порога.

- Смело.

- Сказала ему, чтобы он больше не приходил и никогда не звонил мне.

- Решительно.

- Он так кричал на меня, - Оливия снова быстро заморгала и опустила голову на стиснутые на столе руки. Локоны на ее затылке выглядели безупречно, как будто она только что вышла из рук умелого гримера. – Я даже представить не могла, что он умеет кричать так громко, как будто он злой.

Надо было, наверное, погладить ее по голове, или еще как-нибудь утешить. Но Гилберт так и сидел, положив руки ладонями вниз и чувствуя гладкость кухонного стола.

- Тебе будет лучше без него.

Не то чтобы он возлагал большие надежды на утешительную силу этой фразы. Но с Оливией нечасто можно было в открытую и без купюр говорить то, что думаешь. Вот он и решил воспользоваться этой возможностью.

- Ты же сама знаешь. «Не всякая любовь может иметь будущее, поэтому не всякая любовь стоит прилагаемых усилий».

Ее плечи дрогнули. Гилберт мучительно искал, чем бы еще заполнить паузу, но снова принялся крутить битый айфон то по, то против часовой стрелки.

Конечно, она вряд ли вспомнила те слова, которые говорила ему когда-то. Он и сам не ожидал, что сможет дословно их воспроизвести.

Через какое-то — как обычно, короткое — время Оливия выпрямилась, взяв себя в руки. Ее глаза были совершенно сухими.

- Спасибо, что ты позволил мне приехать.

- Да, я был очень удивлен, когда ты мне позвонила.

- Ты совсем обо мне не думал?

Гилберт тщательно взвесил ответ.

- Нет, ну думал иногда, наверное. Но мы с тобой довольно редко связываемся сейчас. И я не очень привык, что ты звонишь мне первой.

Она покивала, продолжая заглядывать ему в глаза. Гилберт инстинктивно отводил взгляд.

- Я даже ничего не успела обдумать. Сразу кинулась тебе звонить. Хотя я все эти дни столько о тебе думаю.

- Думаешь?

- Конечно. Потому что ты связан с моим решением. Если бы не ты, я бы, наверное, еще долго не осознала, что я делаю с собой... И не смогла бы все это ему сказать.

«Тауэр, ты крупно влип», - мелькнуло в голове.

- Я вообще-то пару часов назад как прилетел с другого континента, Оливия. Если хочешь приплести меня, заявляю официально — я тут ни при чем.

Он пошутил и только потом вспомнил, что ведь Оливия почти никогда не понимала его шуток. В спине болью отдалось воспоминание о тех почти физических усилиях, которых ему стоило когда-то рассмешить ее.

Она и сейчас не улыбнулась.

- Если бы ты тогда не приехал — я вряд ли бы сегодня решилась на то, что сделала.

- Ты сама меня приглашала. И просила о встрече, весьма настойчиво.

- Я знаю, что это я, конечно, я во всем виновата, - Оливия снова закрыла лицо руками, но с голосом почти совладала. Гилберту даже почудились знакомые нотки затаенного неудовольствия непонятно чем. - Все свои решения я приняла сама.

Гилберт потер руками лоб. То ли от перемены часовых поясов, то ли от неприятной растерянности происходящее казалось продолжением очередного неприятного сна. Или же он проснулся, мелькнула мысль, и сбывается его желание кому-то пожаловаться на сны?

- Многие гордятся своим умением принимать свои решения самостоятельно.

Оливия покорно кивнула.

- Ты прав, Гилберт, ты, конечно, прав. Но знаешь, что подвигло меня на это решение? Ведь я столько лет не разрешала себе принять его.

«Подвигло», - высокий стиль, подумал Гилберт. Если написать его в диалоге, редактор наверняка придерется.

За какие грехи, интересно, он заслужил такого занудного редактора? Каждую фразу у нее приходилось отстаивать, как на войне.

- Наверное, что-то очень серьезное.

- Гилберт, мне даже признаться стыдно. Я прочитала твою книгу.

Он прирос к стулу.

- Как — мою книгу? Откуда... Я же никому...

- Я все эти годы знала, что ты актер, но ни разу не смотрела на тебя. И вообще не знала, где именно ты снялся. Слышала, но даже не запоминала названия. А ты приехал и сказал мне, и я вдруг вспомнила, когда сейчас ехала в город, купила книги и прочла... Сага «В тумане».

- «В тумане»? - Гилберт выдохнул значительно громче, чем следовало. - Так это же не я написал. Мне только в двух последних сценариях чуть реплики подправить дали...

- Гилберт, это, кажется, лучшая книга, которую я читала за свою жизнь.

Вот тебе и раз.

- Сага «В тумане?» Правда, что ли? Ты же раньше не читала ничего про любовь. И что написано позже двадцатого века. И уж тем более ни одного бестселлера.

- Да, Гилберт, но это... у меня даже слов нет передать, что это. Я начала читать три дня назад и не могла остановиться. Никогда такого не было. Все пять частей залпом, на одном дыхании... Ни с одной книгой в жизни у меня такого не случалось. Не знаю, это так глупо, но мне правда кажется, что это были одни из самых счастливых дней в моей жизни; я была такой счастливой, когда читала их.

«Мередит, - подумал Гилберт. - Я должен рассказать об этом Мередит». Тут же мелькнула мысль, в какое время лучше будет позвонить ей. Ее дочка Стелла родилась пару недель назад, и даже на его письмо по поводу текста Мередит еще не ответила. Но он был уверен, что эту историю Мередит обязательно захочет узнать.

- Не знаю, что нашло на меня, Гилберт, - продолжала Оливия. - Прямо как будто эти книги что-то сделали со мной. И ведь это так глупо — я филолог, а тут эта вампирская сага, какие-то оборотни, глупости, и все так предсказуемо, хэппи-энд... Но когда она закончилась, я как с ума сошла. Посмотрела на себя, на то, что у меня есть. А у меня везде только он, я работаю, чтобы иметь возможность видеться с ним, я уехала из дома, потому что хотела видеть его, вышла замуж, чтобы не плакать по нему, родила ребенка, потому что он обидел меня, и мне хотелось сделать что-то в пику ему... А ему все равно, и я даже в больницу не могу позвонить узнать о его здоровье, потому что у меня с ним никогда не было ничего настоящего. А в этих книгах было какое-то такое легкое, такое настоящее счастье, Гилберт, я даже представить себе не могла, что такое бывает. И мне так захотелось, чтобы у меня тоже оно было. Мое, никого больше; мое собственное, понимаешь? Я стала как одержимая этим желанием. Ты только не смейся, Гилберт, пожалуйста. Я и сама понимаю, что когда читаешь подростковую книжонку и решаешь изменить из-за нее свою жизнь, это нелепо и смешно...

- Ну что ты, как я могу смеяться, - с чувством сказал Гилберт, а про себя подумал, что здесь было бы уместней заплакать; но вслух, конечно, этого не сказал. - Все это очень серьезно и вполне понятно. И ты не первая, кто говорит мне, что эти книги понравились ей с необъяснимой силой, несмотря на все их слабые стороны.

«И можно было не корячиться все эти ночи за компьютером, правя подводки и выверяя конфликты, - хмыкнул он про себя, снова возвращаясь мыслями к одному и тому же. - Всего делов-то, Тауэр. Написать вампирскую сказочку о любви, дать в ней каждой твари по паре и по потомству. И можно складывать лапки с литературной миссией».

Лицо у Оливии словно даже посветлело.

- Я знала, Гилберт, что ты сейчас единственный, кто сможет меня понять.

Торжественные интонации давались Оливии на ура. Гилберт мысленно принялся примерять ее на роли, которые могли бы подчеркнуть эту ее способность. И, сдержав улыбку, подумал, что хорошо бы ей все-таки не удавалось читать его мысли, потому что за парочку ролей она бы точно придушила его на месте, даже несмотря на сегодняшнее свое настроение.

- Муж не будет волноваться и искать тебя? Ведь он вряд ли знает, где ты.

- Нет, не знает, - Оливия слегка поджала губы. Ему снова захотелось улыбнуться этой знакомой гримаске, но он отчего-то не стал. Как она поймет его улыбку? С Оливией никогда не знаешь, как она что истолкует. - Я иногда уезжала в Лос-Анжелес, одна. По делам. Чтобы не ехать после лекций, например, оставалась в папиной квартире.

- Сейчас лето, Оливия. Лекций никто не читает.

- Да, и мы с ним сейчас в небольшой ссоре, - губы поджались еще сильнее. - Я думаю, он что-то подозревает. Но мне не хотелось придавать этому значения. Идеальных отношений у нас никогда не было.

- Идеальных отношений и не бывает.

- Я знаю, - кивнула она холодно. - Но над отношениями надо работать. Тогда они могут приблизиться к идеальным.

- Или не могут, - пожал плечами Гилберт и вдруг почувствовал, как сильно устал. Разом, неожиданно. Устал от жизни на перекладных, от смены часовых поясов и климата; устал угадывать то, что Оливия недоговаривает, и думать, как ему отвечать ей, потому что говорить то, что приходило на ум, никогда не получалось. - И проблема, наверное, в том, что над отношениями с ним ты работать не очень хочешь или не считаешь нужным.

Она недовольно на него посмотрела. Скорее всего, не ожидала, что он так просто поймет, в чем дело.

- Муж меня очень любит.

- Я могу его понять, - Гилберт не сразу понял, угадал он с ответом или нет. - Да и в целом, у вас очень приятная семья. Такой красивый дом. И дочка вообще чудесная.

- Да, - теперь Оливия снова говорила деловито. Можно было подумать, что Гилберт выдумал те сдавленные рыдания и прерывистые горькие вздохи. - Она единственное, о чем я не жалею.  Они с мужем, правда, два сапога пара.  Мне все время кажется, что она любит его больше, чем меня. Когда он уходит, она всегда плачет. А когда я уезжаю, иногда даже не спрашивает обо мне.

- Она просто чувствует, что тебе обидно, что она похожа на твоего мужа, а не на того, на кого тебе хотелось бы.

Это прозвучало жестко. Оливия раздосадовано опустила глаза.

- Я своего ребенка очень люблю и никому не отдам.

- Разумеется. Так и должно быть.

Гилберт не выдержал, пошел и включил чайник. В ночи ему не раз приходилось вести судьбоносные разговоры, но вот чтобы вести их без горючего — простите, борцы за правильное питание.

- Гилберт, я была такой дурой, когда мы расстались тогда, в Лондоне. Я очень ругаю себя за это. Я разрушаю все, к чему прикасаюсь, и сейчас мне ужасно обидно, что все так вышло. Ты удивительно чуткий и умный мужчина. Мне так приятно, что ты сейчас мой друг.

Гилберт облокотился на стол. Под слишком прямым и странно просящим взглядом Оливии было неуютно, как под прицелом камер центрального канала в прямом эфире.

- Тебе повезло, что я прилетел сегодня. Должен был через пару дней, но поменял билет из-за пары дел.

- Да?  Как удачно!

- Удачно, - Гилберт сделал себе чаю, предложил ей, но она отказалась с таким видом, будто он решил угостить ее червяками. - Не мне в это дело лезть, конечно, но я думаю, что если ты захочешь, то вполне сможешь уладить все с мужем. Главное препятствие ты убрала... А когда ты хочешь, ты можешь быть очень убедительной.

Оливия продолжала смотреть на него тем же взглядом прямого эфира. Даже заплаканными ее глаза напоминали ему рекламу туши. И проникали глубоко внутрь, что тоже было, как раньше.

- Я знаю, - очередная пауза. - Я даже представить себе не могу, что ты все так помнишь обо мне. Ты, наверное, записывал, да? И еще я вспомнила... Ты же писал сам книгу, ведь правда? Ты даже мне рассказывал о героях. Мне так захотелось тебя спросить — а ты дописал ее?

Если бы это был фильм, сцена бы уже получилась затянутой, подумал Гилберт. Диалог в книге надо было бы сократить. К тому же, продолжалась мысль, он понятия не имел, чем бы в фильме он бы закончил эту сюжетную линию.

- Дописал, - ответил он просто. - Но тех героев, про которых я тебе рассказывал, я очень сильно переработал. Вряд ли ты бы сейчас кого-нибудь узнала.

Оливия ждала дальше, вытянувшись в струнку. Как ей удается сохранять такую идеальную осанку, подумал Гилберт. Даже Бруклин, спортсменка и прочее, не умела сидеть долго с такой прямой спиной.

- Тебе не холодно босой? У меня все нараспашку. Смотри, чтобы не продуло.

- Я никогда не простужаюсь, - Оливия холодно пожала плечами и кинула взгляд на его чай — машинально, скорее всего. Гилберт сразу принялся его пить и постарался выглядеть при этом пособлазнительней - как в рекламе, причмокнул губами, чтобы ей сразу захотелось тоже такого чая. Но ничего у него не получилось, конечно — обжег горло и долго кашлял, отвернувшись к окну.

- Это как — совсем никогда? Так не бывает.

- Главное — питаться правильно, Гилберт. От этого все качество жизни меняется к лучшему.

- Да, вот это я как раз отлично помню, - кивнул он торопливо. Почему-то знал, что она так скажет.

Впрочем, и реплику, которая была следующей, он тоже почему-то предугадал.

- Гилберт, мне было бы так хорошо, если бы мы с тобой могли видеться. Так, как ты захочешь. Я знаю, что тебе нужно все держать в секрете, и я тоже к этому готова. Сейчас мне очень не хочется тебя терять.

Гилберт со стуком поставил чашку на стол.

- Чтобы рассказывать мне о правильном питании? - спросил он и подождал ее реакции. Жаркой проповеди не последовало, и он заключил, что, видимо, она все-таки сильно выбита из колеи. - Да, конечно, вполне можно. Будем видеться. И мужа с дочкой привози с собой. У нас тут детям всегда нравится. Места много, они повсюду носятся, как жирафы в Пражском зоопарке.

Гилберт устало сел напротив нее, чтобы уже не отводить взгляда. Глаза у Оливии были голубыми, ясными, как два кристалла.

- Я имела в виду другое, Гилберт.

- Я думаю, я понял, что ты имела в виду.

Она долго ждала и сосредоточенно вытянула губы трубочкой, видимо, волнуясь от его реакции. Раньше ему, кажется, очень хотелось хоть раз стать причиной ее волнения.  А теперь он отвечал на ее взгляд и молчал.

Но Оливия, разумеется, все равно его удивила.

- Ааай! - вдруг завопила она диким девчачьим визгом, так что Гилберт испугался, облился чаем  и начал озираться, пытаясь понять, что произвело на нее такое впечатление. - Мышь.

- Серьезно, что ли? - еще больше удивился Гилберт, опуская взгляд на пол. Ему искренне хотелось увидеть это чудо экологии, пробравшееся сквозь кордон котов, которых прикармливала Бруклин. - Где ты ее видишь?

- Вон там, - указала Оливия и с несчастным видом поджала под себя ноги, как будто по полу у него ползали ядовитые змеи. Ее холодность и взрослая отчужденность тут же куда-то исчезли, и она стала похожа на испуганную девочку, когда подхныкивала через надутые губки. Получалось у нее на редкость симпатично. – Ой, фу! Она на меня смотрит.

Гилберт проследил за ее пальцем и начал смеяться, звонко, весело и совершенно неприлично.

- Это не мышь, - выговорил он наконец, стараясь, чтобы его голос звучал обиженно. - Это хомяк! И даже два. Я купил перед отъездом, оставил у соседей тут. А сегодня мне их обратно принесли, - он принес хомячиный домик и поставил его на стол перед Оливией. Она отпрянула и скорчила рожицу, как будто он показал ей скальпель и собрался вскрывать этого хомяка у нее на глазах. - Это мои новые домашние животные. Смотри, какие классные.

Он открыл клетку и запустил туда руку, чем вызвал в хомячиных рядах небывалое волнение. Было такое впечатление, что Оливия с трудом сдерживается, чтобы опять не завопить или не вылететь из окна на сверхскорости, как супермен.

- Что ты боишься, они же милые! Смотри, какой пушистый. А когда они потягиваться начинают, знаешь, как здорово. Такие длинные становятся. Я готов три часа смотреть.

Пока он почесывал одного хомячка, другой укусил его за палец. До чего все-таки глупые звери.

-Нет, ну неужели тебе не нравятся? Я как их увидел, оторваться не смог! К тому же они тоже сыроеды, как ты. Вечно овощи грызут.

- Да? - с несчастным видом Оливия переводила взгляд с него на хомячков. - И тебе не противно их трогать?

- Да ни капельки. Хочешь, в волосы посажу? Он так классно голову чешет.  Этот тебе понравится, его зовут Блум. А это, по идее, Эдмунд. Мне сказали, что это два самца. Но судя по тому, что Эдмунд скоро родит, меня крупно обманули. Даже у хомяков беби-бум.

Оливия не поняла даже этой шутки. Гилберт еще чуть-чуть погладил хомяков и посадил их обратно в домик. Хоть кто-то в доме должен спать этой ночью.

Он повернулся к Оливии и снова встретил тот же вопросительный, словно экзаменующий взгляд.  Под таким взглядом само собой получалось говорить правду.
Гилберт снова присел напротив нее, положив руки ладонями вверх, словно показывая, что сдается.

- Ты очень обижен на меня, да?

«Я больше всего на свете люблю суп из мертвяка и больше  не согласен лишаться его ни за какие коврижки», - сразу заполонили голову ответы.

«Да, я очень обижен».

«Нет, я совсем не обижен, но должен благодарить судьбу и жизнь, что ты так поступила со мной тогда».

«Все было настолько давно, что уже не важно, обижен я или не обижен. Я до смерти устал, у меня куча дел, и я хочу спать».

И все это была, в общем, правда.

Но сказал он совсем другую правду.

- Я не могу вести с тобой такие разговоры, Оливия. Ты, во-первых, замужем, - он поднял ладонь, когда она попыталась прервать его. - А во-вторых, я и сам женат.

Оливия нахмурилась — и больше ничем не показала, что удивилась. Ну вот, а он-то надеялся, что еще раз увидит, как у нее отвисает челюсть. В очередной раз указал бы Стивену на то, что ей не чуждо все человеческое.

- Как женат?

- Ну так, обыкновенно. Состою в официально зарегистрированных отношениях.

- Не может быть.

- Тебе показать свидетельство? У меня в кабинете где-то закопано. Искать только долго.

Оливия старалась быть спокойной, и ее самообладанию Гилберт в очередной раз подивился.

- На этой, твоей?

- Ну, давай без пренебрежения. Она все-таки моя жена.

Оливия откинулась на спинку стула и уронила руки на колени.

- Давно?

- Ну так, уже не молодожены.

Посвящать ее во все подробности Гилберт, конечно, не собирался. Хотя сказал правду: они с Бруклин уже пять лет как официально были зарегистрированы мужем и женой. К любви, правда, их брак отношения не имел, как и к их пиар-сказочке - они поженились едва ли через пару месяцев после своего знакомства. Это была сделка, на тот момент удобная обоим, и они почти не вспоминали о ней. Гилберту для подписания контракта на первый фильм требовался вид на жительство, так как он был иностранец - а из-за плохой кредитной истории и прочих деталей список документов, которые у него требовали, был таким, что съемки пришлось бы отложить на год. Не говоря о том, как лень ему было заниматься этим - тогда он каждый раз еще садился за компьютер со страхом, что вернется прежняя немота, и тратить время, столь ценное до ее возвращения, казалось ему расточительством. На брак бумаг надо было собрать меньше раза в два, пусть и на фиктивный. Они с Бруклин пришли к этому решению на террасе; он ругался, заполняя очередную анкету для миграционных служб, она вызвалась помогать ему, и на очередной его вопль, что «проще найти согласную на брак американку, чем разобраться в этой муре!» неожиданно деловито и спокойно предложила ему свои услуги. Это была одна из первых ночей, которые они проговорили до рассвета. Сидели, пили шоколадное молоко, обсуждали сценарий, любимые книги и все остальное. Потом Бруклин уснула в своем кресле, а Гилберт вернулся к своему тексту. Хотел дописать сцену, пока она шла, выполнить план на день и не упустить тот огонек, который появился в глазах у Бруклин, когда она призналась, как сильно ей хотелось написать на своей медицинской карте «миссис»,  чтобы к ней относились как к замужней даме, а не нагулявшей девчонке. Гилберт все пытался убедить ее, что никто к ней так все равно не относится, но было видно, что ей так сильно хочется, а ему так лень было заполнять эти бесконечные анкеты…

Самым простым в их плане было предоставить доказательства своей связи. У Бруклин был сохранен билет до Лондона — а он и не знал, что она там была — они жили в одном доме, а их мобильные ломились от смсок вроде «я боюсь, но не тебя, а потерять тебя» или «мне нет места в мире, где нет тебя». Они как раз вживались в своих персонажей и переписывались подобной мурой от их имени. На самой церемонии их разобрал такой смех, что «да, согласен» вышло у Гилберта с третьего раза; судья смотрела на них с нежной снисходительностью и с теплом, превышавшим обыкновенное казенное, пожелала им счастья в семейной жизни.

После этого Бруклин с торжествующей гордостью писала «миссис» рядом со своей фамилией везде, где только можно, хотя после рождения сына постепенно перестала придавать этому такое большое значение. Гилберт так вообще почти забыл об этом, считая незначительной деталью. После росписи они пошли праздновать это дело в «Макдональдс», и с тех пор вспоминали о своем статусе исключительно благодаря традиции отмечать БигМаком эту почти несуществующую дату.

И только тогда, вскоре после свадьбы, Гилберт, кажется, много раз представлял себе, как неизвестными путями Оливия раскопает его явки и пароли и позвонит ему. Как будет волноваться, разговаривая с ним, как  попросит о встрече, попросит прощения — а он сядет напротив нее, положит ладони на гладкую столешницу и, спокойно глядя в ее голубые глаза, сообщит - «прости, Оливия, но я давно женат на другой».

Бессонная ночь снова напомнила о себе неудобной болью, как будто в виске вертелся тяжелый маленький шарик. Гилберт потер больное место ладонью.

- Только это большой секрет, Оливия. Прошу тебя, имей в виду. Все, что касается меня, моей жизни и тем более семьи  в силу обстоятельств должно в любом разговоре идти под грифом «совершенно секретно». Ты не представляешь, сколько раз я за эти годы жалел, что доверял людям, которые не понимали настоящей важности моих просьб.

Оливия быстро и растерянно моргала — Гилберт даже испугался, что она снова заплачет, а это было бы неприятно. Одно дело — видеть, как она плачет из-за кого-то другого, и совсем другое — быть причиной ее слез.

- О том, что доверился своей жене, ты тоже пожалел? - спросила она требовательно.

- Нет, - уверенно мотнул головой Гилберт. - Речь совсем о других людях. Бруклин лучше всех остальных знает цену секретов.

- О ее измене сейчас пишут везде, где можно. Тебе не противно, что каждый продавец газет знает, что ты рогоносец? Или у вас такие отношения, что тебе все равно, с кем она спит у всех на виду?

Ну наконец-то она стала похожа на Оливию, которую он помнил и любил.

- Не спеши осуждать. Ты даже представить себе не можешь, насколько мир заголовков и сенсаций отличается от нашей настоящей жизни.

- И все равно не верю, - помотала головой Оливия и снова надула губы — наверное, знала, как ей к лицу это выражение обиженной девочки. - Ты знаешь, какой огласке сейчас предана ваша история? Ваши отношения обсуждает весь мир. Ты же не можешь поверить, что и после этого вы сможете морочить всем голову. Да это как день ясно — что вы были вместе только из-за фильмов. Или что у вас, шведская семья? Я, правда, и половины статей, конечно, не читала, но все эти подробности, которые всплывают...

- Оливия, ты не очень знаешь сейчас, о чем говоришь, и вообще мало кто знает, - прервал Гилберт, и по тону Оливия поняла, что тему пора поменять. - Поэтому не суди со своих позиций, пожалуйста. То, что происходит в нашей с Бруклин семье, не знает никто, кроме нас, и больше никого не касается. И честно говоря, я вообще не думаю, что тебя должна волновать эта история и моя личная жизнь.

Получилось исчерпывающе, жестко. Оливия снова стиснула на столе руки и, невинно приоткрыв рот, в растерянности заглядывала ему прямо в глаза. Она как будто была даже недовольна, что он не позволил ей высказать свое мнение. Гилберт отвечал ей по возможности таким же прямым, спокойным взглядом. Наверное, это выглядело бы здорово, если бы он не зевнул во весь рот так неожиданно, что даже не успел прикрыть рот рукой.

Ему стало смешно, и было бы приятно, если бы и она улыбнулась. Но Оливия теперь рассматривала свои руки, как будто переваривая полученную информацию.  Гилберт протянул руку, как хотел когда-то давно, и молча и осторожно положил руку на ее стиснутые ладони.

За окном еще в темноте запели первые птицы. Негромко, несмело, будто пробуя голос после ночного сна.

Птицы-то, в отличие от них, спали. Некоторым везет.

- Прости, Оливия. Я питаюсь очень неправильно, поэтому мне не хватает двух часов сна на двое суток. Наверху в гостевой комнате застелена постель, тебе там будет удобно. Тебе за руль, поэтому, наверное, лучше отдохнуть. И у меня завтра очень ответственный день.

Оливия поджала губы и кивнула. Он проводил ее до гостевой спальни. Спокойствие между ними не было мнимым; он не проигрывал в мыслях каждую свою фразу и ее ответ, совершенно не метался в правильности выбранного решения. Оливия, если и была смертельно обижена его словами или поступками, неудовольствия никак не показывала и, наоборот, вела себя внимательно и благодарно.

В постель ложиться не имело смысла; Гилберт рухнул на диван и меньше, чем через час, проснулся в холодном поту и побежал к компьютеру.

Сон был настолько реальным, что страх был сильнее усталости — ему, как и в прошлый раз после встречи с Оливией, приснилось, что он снова не может писать.

Новый нелюбимый комп с готовностью мигнул и отозвался на его призыв; Гилберт признательно кивнул ему, открыл начатый в самолете текст и стал его продолжать. Сердце так и колотилось от страха, который ему снился, оформляя смутный страх в реальные картинки. Он боялся, что встречи с Оливией могли отобрать у него то, чем он так дорожил и без чего уж точно не представлял себе жизни, как бы тяжело ни было. Он боялся, что все вернется, и он снова будет смотреть в ее кристальные глаза и жаловаться на неподъемное бессилие, которое охватывало его каждый раз, когда он старался связать хотя бы пару строчек. Гилберт даже не ожидал, как ясно помнит после наполненных непрерывной работой лет свою тоску и глухую ярость, с которой он старался создать хоть абзац, хоть строчку, и как пусто и пресно становилось жить, когда он думал, что бороться бесполезно, а любое усилие бессмысленно. Вспоминал ночь после первой репетиции с Бруклин, когда почти безнадежная надежда вдруг оказалась единственно правильной, и ту сокрушительную радость, которая охватила его после первого написанного за те дни текста. Примерял, ради кого и чего он смог бы пожертвовать этим, променять это трудное, благодарное счастье на пустую немоту. И бросался к компьютеру, как к спасению, потому что боялся материальности подобных мыслей.

А когда чувствовал, что немота не наступила, успокаивался. Слова не терялись и по-прежнему складывались в строчки, одновременно по его воле и сами по себе, и мысли спокойно появлялись на экране — каждая такая, какую он хочет, каждая на месте, где ей положено быть.

Пальцы стучали по клавишам, а значит, все было правильно и не зря.

Через пару часов Оливия спустилась, спокойная и красивая, с обычным строгим, сосредоточенным взглядом. Гилберт внимательно сохранил текст, скинул на флешку с жестким диском и остался по-усталому довольным, пробегая его глазами.

Выключил лампу. За окном занимался рассвет.

- Спасибо, Гилберт, - Оливия остановилась у двери в кабинет, с легким удивлением оглядывая царящий в нем «порядок». Хорошо еще, в предрассветных сумерках не видно все детали, хмыкнул про себя Гилберт. - Спасибо, что разрешил мне приехать и потратил на меня свое время. Ты мне сегодня очень помог.

- Я рад, что это так, - кивнул он, выключая компьютер. - Приходите еще.

Оливия бледно ответила на его улыбку. С чувством юмора беда у девушки, вздохнул Гилберт. Но вслух этого, конечно, не сказал.

- Мне пора ехать, - вопросительная интонация в ее голосе еще была. Гилберт сделал вид, что не заметил ее.

- Конечно, - о том, куда едет, Оливия не сказала. Он и не спрашивал. Вряд ли она знает, что он прекрасно слышал в открытое окно, как она звонила с балкона мужу и договаривалась, что заедет встретить его с дежурства. - Хочешь съесть что-нибудь перед дорогой? У меня есть бананы и помидоры. И лимон, если ты его ешь.

Она покачала головой.

- Спасибо. Я лучше сразу поеду.

- Как скажешь, - он вышел проводить ее до машины. Можно было, конечно, позвонить охранникам, чтобы они пропустили ее. Но проводить ее казалось чем-то правильным, а пройтись по утреннему саду было приятно.

Воздух был по-рассветному свежий.  Оливия то и дело смотрела на него, пока они шагали по росе.

- Передавай привет своей девочке, - болтал Гилберт, будто ничего не замечал. - И про предложение приехать — я серьезно, имей в виду. У нас то и дело кто-нибудь гостит, когда мы не на съемках; приезжают на выходные, каникулы. Мы еще классные детские праздники устраиваем. Так что хватай свое семейство и приезжай, когда захочешь.

- Спасибо, - повторила Оливия, и Гилберт невольно отметил, что, наверное, за весь тот год не слышал от нее столько благодарностей, как сегодня за ночь. - Как-нибудь обязательно.

- Вот и отлично, - кивнул Гилберт и почти не удивился, когда у машины Оливия осторожно и очень крепко обняла его.

Он ответил на ее объятье; ее  пшеничные волосы пахли так же упоительно, как когда-то. По рукам побежали мурашки от прохладного воздуха.

- Все будет хорошо, - сказал Гилберт негромко.

Оливия кивнула и посмотрела ему в глаза, положив руки на грудь, будто хотела сказать что-то еще. Он улыбнулся ей, и она села в машину.

Гилберт смотрел на небо; облака были низко, и на рассвете их цвет напоминал разводы сливок в чашке кофе. За бассейном, у дома Бруклин, ярко краснели в черно-белом утре ее поздние августовские цветы.

Он увидел, как погас свет в окне ее спальни. Можно было бы ускорить шаг, но он не торопился. Спокойно дошел до кабинета, взял нужные бумаги, внимательно просмотрел их. Охваченный внезапным нетерпением, порывисто разорвал плотную бумагу, достав из чемодана Самый Важный Сверток.

У бассейна они встретились; Бруклин шла к нему навстречу, также не торопясь. Утренний ветер трепал ее распущенные волосы.

Гилберт улыбнулся. Они остановились у пластмассового стола — свидетеля сотней ленивых полдников у воды.

- Привет, путешественник.

- Здравствуй, таксист. Командир, подбросишь до аэропорта? Поедем без счетчика, шеф.

- Вот я прямо знала, что ты что-то такое скажешь.

Бруклин улыбалась, но была серьезной. Гилберт не таясь рассматривал ее. То ли старался убедить себя, что она не изменилась, то ли наоборот искал перемены в ней.

Ее ладони были теплые; она цепко, но осторожно держалась за его руки.

- Ты что-то долго. Я уже пару раз думал, где тебя носит.

- Их рейс задержали. Маргарет так же, как ты, все дразнила меня. «Смотрите, дети, нас решил подбросить до аэропорта будущий обладатель Оскара, который в периоды простоя подрабатывает частным извозом».

- Маргарет в своем репертуаре.

- Да, передает тебе привет, поцелуй и подзатыльник. Гилберт, какие шумные у нее дети! За эту ночь я чуть с ума не сошла, они совершенно неуправляемые. Мой по сравнению с ними - ангел.

Гилберт посмотрел поверх ее головы на приоткрытое окно детской. Занавеска чуть-чуть колыхалась.

- Я на самом деле давно приехала. У тебя еще свет горел, - Бруклин то смотрела на него, то опускала голову, как будто разговаривала с носами своих кед. - Я рядом с Бобби все сидела, смотрела на него.

Ждала его, понял Гилберт. И не шла то ли потому, что увидела машину Оливии, то ли потому, что не хотела оставлять спящего ребенка. Но Нэнни сегодня была в ее доме, поэтому, конечно, первое.

Бруклин поняла, что он догадался, и смутилась.

- Так хорошо он спит, - пробормотала она.

- В смысле — самый лучший ребенок - это спящий зубами к стенке?

- Да я его только спящим и вижу в последнее время, - Бруклин устало опустилась на стул и убрала с лица волосы, чтобы смотреть снизу вверх. - Всю эту неделю почти — то работа, то встречи мне на вечер назначают, то Маргарет нужно было застать.

- И поработать у нее частным таксистом.

- Да ладно вам, остряки, привязались. Мне по вечерам нравится выходить, когда темно. Ночью меня меньше узнают. Так удобно.

На вороте футболки у нее висели черные очки; ночью самое оно, подумал Гилберт. Почему-то выход в свет в черных очках создавал иллюзию незаметности — как будто никто не обратит внимания, что ты прячешься от ультрафиолета в темную полночь. Разве что от вспышек они здорово помогали; ему случалось чуть ли не слепнуть, попадая ночью в такие фотозасады.

Он сел напротив и стукнул уголком папки по влажной поверхности стола.

- И как, встречи стоили таких жертв?

- Да, - Бруклин тут же стала деловой и торопливо достала из клеенчатой сумки несколько цветастых папок. Папок у нее был целый магазин — Гилберт никогда не покупал их для своих целей, потому что она свободно разрешала ему пользоваться своим складом. И сумочку эту он знал уже давно — она носила ее со школы, неизменно кладя вверх надписью Nobody Understands Me. Почему-то он радовался всем этим давно известным, незатейливым мелочам. - Я только что еще раз всё пересмотрела и подготовила. У меня все пункты выполнены.

К одной из папок цветной скрепкой был прикреплен листочек с ровным перечнем дел. Напротив каждого стояла четкая галочка.

Бруклин протянула ему папки, как школьница — домашнюю работу. Гилберт бегло просмотрел их, стараясь, чтобы они не намокли от росы. Четкость и хваткость ее математического мозга нередко вводили его в ступор.

- Из тебя бы вышла идеальная секретарша, предпринимательница или училка.

Она пренебрежительно передернула плечами. В последнее время еще острее воспринимала, когда ее кто-то хвалил.

- У меня тоже все готово. Это жесть, конечно — выражать все эти вещи канцелярским языком. Я так ругался, что мне мама замечание сделала, что в доме женщины и дети. Взгляни, может, я чего-нибудь перепутал.

Он протянул ей свою часть бумаг. Далеко не так идеально оформленную, как у нее, разумеется, но на большее он был решительно не способен.

Бруклин убрала волосы за уши и внимательно проглядела то, что он взял на себя. На бумаге их затея выглядела удивительно холодно и спокойно — ничем не отличалась от контрактов в издательстве, которые он редактировал, или бизнес-планы, которые Бруклин иногда пересчитывала по просьбе знакомых. И не скажешь, что в выровненных по ширине компьютерных строчках содержится добрых две трети их с Бруклин опыта и надежд.

- Так классно выглядит, - наконец прищелкнула языком Бруклин, складывая документы — ему бы в жизни так ровно не положить. - Как будто не настоящее.

- Да, у меня тоже такое чувство.

Она откинулась на спинку, сосредоточенно барабаня пальцами по столу.

- И ты по-прежнему серьезно настроен и пойдешь на это? Именно сейчас?

Этот ее взгляд он хорошо знал — и не обрадовался ему.

- Я этого и боялся — что сейчас я приеду, а ты начнешь раздумывать, - Гилберт взъерошил волосы и поклялся, что это была его последняя бессонная ночь в этом году. Он думал медленно, как зависший компьютер. И бесился на себя, как на зависший компьютер. - У тебя появилась еще сотня аргументов, почему я не должен этого делать и именно сейчас?

Бруклин хмуро смотрела на свою руку, прижимавшую полиэтиленовые папки одну к другой.

- Нет. Аргументы все те же.  И мне по-прежнему очень хочется. Но я не могу не бояться, как все повернется. И не могу не переживать, что будет с нами, и с тобой и со мной, если у нас не выйдет все так, как мы хотим. Я боюсь, что когда-нибудь ты поймешь или остро почувствуешь, что зря связался со мной. А мне ни в чем не хочется больше быть перед тобой виноватой.

Бруклин, с ее немецкой кровью, была упряма, как осел, и упертая, как баран. Крутые у тебя сравнения для романтической героини, Тауэр.

- Наша сказка хороша, начинай с начала, - вздохнул Гилберт, закатывая глаза, как всегда делала она. - Неужели тебе не надоело? По-моему, по мне сейчас видно, что я большой мальчик и не делаю того, чтобы мне не хотелось делать.

Она кивнула, по-прежнему хмурясь на сложенные папочки.

- Когда мне было десять лет и я отказывался от занятий в музыкальной школе, мама заставила меня подписать расписку, что, когда я вырасту, то не буду винить родителей, что они не заставили меня закончить мое музыкальное образование.

Хмурые брови дрогнули. Гилберт чуть расслабился.

- Нет, правда. Можешь попросить у мамы показать — наверняка она хранит в своем архиве. Сел на кухне и написал: «Я, Гилберт Тауэр, обязуюсь не винить своих родителей в том, что я оставил музыкальную школу. Решение больше не ходить в класс трубы принято мною в здравом уме и твердой памяти, десяти лет от роду».

-Класс трубы? - Бруклин засмеялась тяжело и взросло. - Ты ходил в класс трубы?

- Ну это была папина мечта — сын во главе отряда скаутов, играющий на трубе. Я трубил с пяти лет, а в летнем лагере меня сделали горнистом, который будит всех по утрам. Можешь себе представить, как я ненавидел свой инструмент, служивший будильником.

- Послушай, но с твоим отсутствием слуха труба — это скорее орудие убийства, чем инструмент.

- Ну так — в соседском доме никто надолго не задерживался, - они смеялись, но это было временное облегчение. Гилберт чувствовал напряжение в ее глазах. - Так вот, с тех пор я дал себе зарок не заниматься тем, что мне совершенно не нужно и неполезно. И — за исключением пары случаев, о которых совершенно не обязательно вспоминать — с той поры я не изменяю этому правилу и делаю только то, что сам считаю нужным.

Она молча смотрела на него, откинувшись на спинку и перебросив на грудь длинные, разметанные ветром волосы.

Гилберт знал, что ей непросто.  С тех пор, как в прессе появились ее снимки в объятиях Росса Макфаддена, Бруклин пришлось слегка потерпеть. Публика привыкла видеть ее с Гилбертом и считать их пару неким эталоном и идеалом, и в растиражированной версии с изменой выглядела Бруклин действительно неприглядно. В первую неделю вся общественность обрушилась на нее всей мощью своего гнева — злосчастные снимки разве что на растяжках дорог не развесили. Их обсуждали в ток-шоу по телевизору, их по мелочам рассматривали в журналах, и все, кому не лень, сладостно обсасывали эту историю. Мир разделился на две части — те, кто верил в историю с изменой и яростно осуждал Бруклин, и те, кто считал публикации доказательством того, что вся история с Гилбертом была сделана лишь для увеличения прибыли от фильмов. И те и другие были страшно недовольны происходящим. Фанаты их сказочки рыдали в голос и синхронно впали в глубокую депрессию; их ненавистники ликовали, празднуя свою победу.  В любом случае, за изменницу Бруклин посчитали чуть ли не все — окончательным аргументом против нее был мнимый отъезд Гилберта из дома. Как раньше люди безоговорочно верили в их любовь,  так сейчас никто не сомневался в их скандальном расставании. Их имена в очередной раз прогремели на весь мир — только на этот раз замешанными в гадкую, нечистую историю банальной голливудской измены.

Все это было непросто, особенно для Бруклин. На самое тяжелое время она затаилась; в этом, собственно, и была вся соль их плана, исчезнуть с поля зрения всех и позволить бесноваться разгулявшемуся воображению толпы.  Вместе с Бобби и Брендоном она уехала в имение матери в далеком уголке Канады — ее мать тратила на охрану столько ресурсов, что это была непреодолимая крепость даже для репортеров. 

Гилберту тоже не нравился поднявшийся вокруг него ажиотаж. Из «самого завидного вновь-холостяка» он становился «позорным рогоносцем» и обратно каждые пять минут интернетного времени. Но он вообще не думал об этой ситуации, как относящейся к нему настоящему — это был еще один вымышленный мир, в котором были свои правила и законы. Он боролся с неприятной сенсацией их старым способом — управлял ею.

Эту мысль он изложил Бруклин следующим утром после прибытия снимков. Когда она в слезах убежала, а он убедился, что мистер Донкей пал смертью храбрых, утонув в цунами чая на кухонном столе, из ярости и полубезумного смеха у него вырисовался этот план. В конце концов, это была их давняя территория — морочить людям головы. Гилберт достал старую тетрадь и набросал план своих действий.

Они позволили Макфаддену исполнить свою угрозу — Гилберт был уверен, что этого субъекта мало что могло бы остановить. Первую неделю они притворялись, будто играют по его правилам и, опозоренные, затаились, чтобы не повлечь новых ударов.

А потом они потихоньку начали играть по своим правилам игры.

Бруклин вернулась от матери и усиленно делала вид, что не знает, что происходит, или же не придает этому значения. Она не отменила ни одной запланированной встречи, спокойно появлялась на публике, загадочно улыбалась на провокационные вопросы и гордо держала голову на наглые провокации фотографов, похожих на падальщиков, учуявших свежую дичь - столько их налетало, стоило ей появиться за пределами охраняемой территории. Загадочная улыбка и взгляд, полный интриг и мнимых тайн — это было самое главное в их поведении все эти пять лет. Бруклин необходимо было не сорваться и просто делать вид, что ничего происходит.

Информация шла с другой стороны. Ею занимался Гилберт.

Он уехал из дома не от непосильной обиды и разочарования, как написали все, кому не лень, а потому, что так было запланировано заранее — их поездка с друзьями по дорогам Америки, его поездка в Лондон на мамин юбилей. Незначительные поправки вроде отсидок в городской квартире общего плана не меняли — а вот дел у него, как обычно, прибавилось.
Гилберт за несколько лет оброс солидным количеством знакомств и связей среди редакторов, агентов и журналистов — а связи, как известно, имеют свойство пригождаться. Росс прислал заранее сверстанный план своего «черного пиара» - Гилберт, не особенно напрягаясь, сверстал свой план, и без особенного труда ему следовал.

Это была как игра, как будто он впал в детство и ввязался в ролевик в Интернете. Больше всего его забавляло выбирать себе псевдонимы — все его друзья были мобилизованы для поиска интересных или смешных имен. О том, для чего они, Гилберт, правда, говорил мало. Пример Бруклин и парочка собственных косяков научили его не доверять важные секреты кому попало. Поэтому он развлекался сам с собой. И так на очередную статью, чернящую вертлявую распутницу, в конкурирующем издании выходила статья, где мягко ставился вопрос о достоверности этой истории. На подробный осмотр компроматных фотографий отвечала статья о мастерстве вытаскивания фактов из контекста. На десятое перепечатывание надуманных подробностей другой, никому не известный журналист с экзотическим именем скептически предполагал, что помимо дешевых сенсаций, в отсутствие успешных премьер людям просто нечего обсуждать — так не лучше ли обеспокоиться упадком киноиндустрии, а не частной жизнью отдельных, не самых славных ее представителей.

Сначала это была капля в море, потому что, обрадовавшись хлебу и зрелищам, мало кто желал предпочесть удобному осуждению, одобренному обществом, разумные обсуждения и спокойный скепсис. В своих статьях, заручившись поддержкой некоторых знакомых, Гилберт вел полемику, которая не давала новой информации, но подводила к удобной точке зрения,  и со временем их проверенная тактика начала давать плоды. Новых фактов не появлялось; комментариев, помимо прозрачных намеков Росса, ни от кого не поступало. Гилберта видели на деловых обедах в Лондоне; Бруклин спокойно улыбалась недоброжелателям на званых вечерах и съемках реклам. Народ пережевал предложенную сенсацию и возжелал следующую; на время, постепенно, но история теряла свою остроту. На это Росс не рассчитывал — никто не пытался оспорить его компромат, но и  на его условия никто тоже соглашаться не собирался. Все быстро наклеили клеймо, и на этом все закончилось.

Бруклин, конечно, понадобилась некоторая выдержка. Даже привыкнув к специфике славы, переждать повсеместную травлю требовало усилий. Впрочем, выдержки у Бруклин было хоть отбавляй; Гилберт искреннее ею восхищался и больше волновался за другие конфликты. Первые недели они с трудом общались друг с другом на любые темы, кроме рабочих. Они избегали говорить о себе, старались не задевать больных тем, и любой их разговор терялся в долгих, тяжелых паузах. Гилберт скучал по ней, скучал по легкости, которая всегда была между ними, о возможности рассказать ей то, о чем с другими поговорить было нельзя — и временами здорово обижался на нее за такую отстраненность. Вбив себе в голову, что она страшно виновата, Бруклин сама себе придумала наказание и сама убедила себя в том, что должна его нести; переубедить ее было так сложно, что Гилберт даже не пытался этого сделать. Он знал, что в конце концов это прекратится; и оказался прав, потому что Бруклин очень ценила его и со временем сама позволила себе таки довериться мысли, что он ценит ее. И с той поры осталось только ждать встречи; она тоже была запланирована, как и все остальное. По душам, правда, они с той ночи так и не говорили. Неудобно все-таки вести долгие разговоры на перекладных и в поездках, когда надо готовить очередной страшно ответственный рабочий проект, а главное - есть непременная уверенность, что они обсудят все, когда наконец увидятся.

И вот встреча наступила, а говорить за жизнь совершенно не хотелось. Даже казалось лишним. Можно подумать, между ними что-то еще осталось неясным за эти недели, пока каждый уважающий себя сплетник разводил в разные стороны их имена.



Источник: http://robsten.ru/forum/61-1636-2
Категория: Фанфики. Из жизни актеров | Добавил: MonoLindo (04.01.2015)
Просмотров: 109 | Рейтинг: 5.0/5
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]