Фанфики
Главная » Статьи » Фанфики. Из жизни актеров

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


"Опять не могу без тебя" Глава десятая. Часть третья

Глава 10. «Где твои крылья?»

«Книги делаются из надежды, не из бумаги. Из надежды, что кто-то прочтет твою книжку; из надежды, что эта книга изменит мир к лучшему; из надежды, что люди с тобой согласятся, тебе поверят; из надежды, что тебя будут помнить и восхвалять; из надежды, что люди хоть что-то почувствуют».

Т. Фишер «Идиотам просьба не беспокоиться»

 

В цветочном магазине Гилберт почувствовал себя полным идиотом.

Во-первых, произвел фурор среди продавщиц. Как ни старался спрятаться в капюшоне, сделать вид, что это не он, и говорить с австралийским акцентом (этому трюку его научил Кэн как-то у костра). Девушки только стали рассматривать его внимательней и участливо спрашивать: «Что с тобой, Гилберт, ты заболел?». Пришлось плюнуть на маскировку и раздавать автографы без акцента.

Во-вторых, в магазине было слишком много цветов. Они оглушительно пахли и все были разных видов. Поэтому его идея «быстро заскочить и купить букетик ради приличия» мгновенно разбилась о перекрестный обстрел вопросов «сиреневые лилии или фиолетовые орхидеи, Гилберт?» или «добавить ли листочек аспидистры, Гилберт?» и «а нам только сегодня завезли свежие герберы, прямо с базы; хочешь взглянуть?». Что такое герберы?!

Гилберт насилу унес оттуда ноги; потому что, в-третьих и в главных, он терпеть не мог подбирать букеты. Были причины. И много лет он этого не делал, кстати; если хотелось выпендриться, посылал по почте, заказывая в интернете. Ткнул мышкой в подходящий – и готово. Никаких аспидистр.

Но ради такого случая пришлось наступить себе на горло. Заявиться в этот дом с цветами, обвешанным подарками ощущалось чем-то правильным. Хорошо хоть о подарках было, с кем посоветоваться. Гилберт не слишком изящно вывалился из машины вместе с букетом и большой коробкой, украшенной розовым бантом.

Здесь, наоборот, район был тихим и самым что ни на есть простым. Типичный маленький городок в Калифорнии – чистые улицы с ровными рядами похожих друг на друга домов; почтовые ящики с торчащими газетами; машины в открытых гаражах без замков и заборов и глубокая, почти нереальная тишина, оглушавшая после автомагистралей и суеты шумного, никогда не засыпающего Лос-Анжелеса.

Он ехал чуть дольше, чем рассчитывал – хотя даже поставил себе будильник на пораньше, потому что на эту встречу стремился не опоздать. Но путь был неблизким, и полуденное солнце уже вовсю золотило задние сады и клумбы здешних палисадников. С удовольствием вдыхая чистый воздух, Гилберт пару минут просто постоял, собираясь с мыслями и впитывая такую непривычную неторопливость. Как люди встают тут по утрам на работу с таким царящим покоем?

Его ждали – круглолицая пожилая леди в цветастой блузке с ошеломительной улыбкой распахнула дверь и расцеловала его, как родного. Гилберт с ужасом осознал, что у него только один букет – с цветами у него в этой жизни явно не клеилось – но тетушка совершенно не обижалась. Без умолку тараторя, какой он молодец, что приехал, и как они его ждали, она провела его в комнату и открыла дверь жестом заправского дворецкого.

- А вот и наш любимый главный герой! – провозгласила она, и Гилберт с трудом удержался от того, чтобы не закатить глаза.

Вместо этого продолжал улыбаться. Он уже встречался с Мередит Стивенс, и на съемках, и на премьерах, и потом, в неформальной обстановке. Поэтому примерно уже представлял себе, что его ждет, и старался не смущаться, не удивляться, и вообще просто быть собой. Это по-прежнему было далеко не всегда возможной роскошью.

Мередит отвлеклась от ноутбука и подняла на него счастливые, смеющиеся глаза, всегда казавшиеся слишком большими за ее огромными очками.

- Здравствуй, коллега! Ох, еще и с цветами. Истинный джентльмен, как всегда.

И заливисто захохотала, когда Гилберт подвигал бровями, в шутку поклонился и приподнял воображаемую шляпу.

Он вручил ей букет, и она поцеловала его с той же горячностью, что и ее мама пару минут назад.

Гилберт легко подыгрывал ей; с причудами Мередит он был уже знаком. Потребовалось время, чтобы научиться воспринимать ее всерьез. При первом взгляде на одну из самых издаваемых писательниц последних лет  у многих на лице возникало совсем не вежливое недоумение.  Гилберт не мог их винить, потому что Мередит вполне могла показаться странной.  В первую очередь, потому, что совершенно не умела одеваться. Это была какая-то патология. Даже Гилберт – тот еще законодатель мод – видел ее неумение и хватался за голову. Хламиды, словно добытые из древнего сундука, она пыталась сочетать с какими-то супермодными деталями и огромными аксессуарами, предпочитая дикие сочетания ярких, кричащих оттенков. Когда он увидел ее впервые, подумал, что с недосыпу ему мерещится попугай-переросток. И с той поры Мередит изменилась мало. Сейчас на ней тоже была какая-то цветастая плащ-палатка непонятного, но очень яркого цвета; сверху она накинула джинсовую куртку с надписью Punk not Dead, а еще надела огромные серьги из трех частей – казалось, что у нее на мочках вдруг выросло по грозди спелых вишен. Разве что сейчас картину изрядно дополняло обстоятельство, что через пару недель она собиралась родить ребенка, и поэтому из пухленькой хохотушки временно превратилась в подобие бегемота. Гилберт вообще боялся дотрагиваться до нее, такой огромной она казалась.

А еще, по сравнению с их первой встречей пять лет назад, сейчас Мередит выглядела очень счастливой. И это было самое существенное ее изменение.

- Это тебе, - Гилберт кивнул на букет,  а потом поставил ей на стол коробку. – А это как бы не совсем тебе.

- Ну просто как Санта-Клаус! – засмеялась Мередит, шаловливо заглянула в коробку, приоткрыв крышку, но до конца открывать не стала. – Это ты маме моей отдай, я потом посмотрю, а то я суеверная. Спасибо, Гилберт, мне так приятно. Мне так давно не дарили цветов, а ты выбрал прямо самые мои любимые.

Бинго.

- А вообще, давай работать. Садись и рассказывай мне, как у тебя дела, - Мередит авторитарно всунула ему в руку стакан с соком, чуть ли не силком заставила взять с тарелки сэндвич, до дрожи напомнив Маргарет, и отодвинула ноутбук, внимательно сохранив документ в онлайн-хранилище и на флешке. – Терпеть не могу нудить о самочувствии и погоде. Я хочу сразу перейти к делу.

- Замечательно! – Гилберт наконец дожевал и с облегчением выдохнул. Несмотря на то, что они были знакомы давно, он стеснялся вести с Мередит разговоры за жизнь. При всех своих странностях, Мередит  могла вдруг ляпнуть что-нибудь такое, что хоть стой, хоть падай. Она слишком тонко чувствовала людей и слишком громоздко общалась с ними. – Я тоже хочу о деле. У меня, если честно, куча вопросов.

Мередит задорно рассмеялась, как будто это была невесть какая смешная шутка. Смех у нее всегда был заразительным – еще по прошлым встречам Гилберт помнил, что стоило ей рассмеяться, как все остальные тоже начинали – в частности, и над тем, какой смешной у нее смех.

Надо быть честным – над Мередит посмеивались многие. Неумело одетая,  с  огромными, в пол-лица, карикатурными очками, полноватая, с деревенскими манерами учительница средней школы в захолустном городке – идеальная мишень для презрительных насмешек. К косым взглядам, правда, Мередит давно привыкла. Гилберт уже знал, что они сопровождали ее с детского сада, и некоторые рассказанные ею эпизоды из ее детства и юности даже записать в свою копилку не смог, потому что его слишком выворачивало от жалости. Когда-то, наверное, Мередит тоже очень сильно переживала и все держала в себе – но теперь на любое презрение она отвечала лишь с тем радостным безразличием, какое чувствуют люди, доказавшие свою правоту и сумевшие бросить ее прямо в лицо всем своим обидчикам.

Сразу после появления в печати тонкой, в неприметной обложке книжечки о любви обычной школьницы и идеального героя жизнь преподавательницы литературы средней школы городка Форнс-Спрингз в штате Вашингтон изменилась навсегда. Гилберт до сих пор так и не смог объяснить себе, что такого было в этой книге, что заставляло женщин вокруг него без конца перечитывать и заново обращаться к предсказуемому, не оригинальному, полному неточностей тексту. Он и сам читал его несколько раз – не только по работе, но и как литератор, пытаясь понять причины ошеломительного успеха саги «В тумане». Ответа он так и не получил, но факт был налицо – созданная рядовой учительницей история любви Эдмунда и Стеллы обладала той магией, за которую продал бы душу каждый писатель. Книга не просто нравилась читателям – она становилась их ориентиром, их эталоном счастья, и женщины разных возрастов, судеб и характеров переживали ее, утешались ею и готовы были жить в выдуманном Мередит мире.

Мередит писала эти книги несколько лет и довела историю в пяти томах до конца, прежде чем отправила в издательство первую рукопись. После выхода третьей части саги она ушла с работы; после выхода четвертой – развелась с мужем, за которым была замужем с восемнадцати лет. После выхода пятого и финального тома она оплатила единственному сыну учебу в Стэнфорде, купила небольшой дом в пригороде Лос-Анжелеса и уединилась в нем со своей матерью. Работала она теперь только над текстами. После саги «В тумане» у Мередит вышло два сборника коротких рассказов, один полноценный роман и первая часть предполагаемой трилогии, над продолжением которой она сейчас работала. Помимо написания книг, она принимала участие в создании сценариев для их экранизации, сотрудничала с несколькими другими авторами и пробовала продюсировать какие-то проекты. Поэтому, собственно, они и встретились сейчас - опыта общения с издателями, читателями, а также всеми, кто превращает книгу в фильм, у нее было лет на пять больше, чем у Гилберта. А еще она с удовольствием, многословно, но вполне четко отвечала на все его вопросы, и в целом, почти удовлетворяла его неутолимое любопытство.

И еще она относилась к нему очень по-доброму. Так, что он сразу перестал стесняться, расслабился и с удовольствием отдался разговору о том, что было действительно интересно.

- Послушай. Обещай, что пригласишь меня на премьеру. Я ужасно обижусь, если ты не позовешь меня, потому что умираю от любопытства, что у тебя выйдет. Я не могла оторваться, когда читала тебя.

- Правда? -  Гилберт неудобно поерзал на стуле. О том, что произошло с его романом, он ей еще ничего не сказал. Попросил – по старому знакомству – быть одним из первых рецензентов, бета-ридеров уже законченного, почти подготовленного для финальной корректуры первого тома. А новостей, тем более последних, не рассказывал. Не мог пока, не хотел, не считал себя готовым. Да и Мередит иногда была заполошной, как старушка; не хотелось ее волновать.

Он с удивлением взъерошил волосы.

- Ты ведь не первая мне говоришь об этом. Я все поверить не могу. Думаю – смеются они надо мной, издеваются или подлизываются?

- Ну, я не подлизываюсь и не издеваюсь – очень нужно, - отрезала Мередит. – Ты же знаешь, я всегда говорю то, что думаю. Меня до сих пор до конца не отпустил твой текст. Я потом все перечитывала его, обдумывала – несколько ночей не спала из-за твоих героев.

- Правда? Нет, это все-таки удивительно. Знаешь, сколько я сам не спал из-за них ночей?

- Конечно, знаю, - лукаво наклонила голову Мередит, и Гилберт с удивлением понял, что ведь, действительно, она-то уж наверняка знает. – Мы, писатели, как вампиры. Так и живем в основном по ночам.

Она посмотрела на его разложенные по столу бумаги. Сплошной текст, набранный без абзацев одиннадцатым кеглем, с постоянным вкраплением рукописных поправок. Гилберт вдруг ощутил необходимость прикрыть руками свои странички, как если бы она откинула занавеску в душе.

- Ты вот настоящий писатель, Гилберт – сказала вдруг Мередит со странной печалью. – Я тобой искренне восхищаюсь. С твоей жизнью, со всем тем, что происходит вокруг вас, с вашей занятостью – ты смог не только завершить, но и обработать свой замысел. И в итоге у тебя получилась такая настоящая, такая достойная вещь.

Гилберт открыл рот и завис, не зная, что отвечать.

- Ты ведь и сам знаешь, что тебя не зря все хвалят, - продолжала Мередит спокойно, и Гилберт впервые почувствовал, что ведь она гораздо старше него, хотя все эти годы они общались совершенно на равных.  – Просто стесняешься, а при этом ты и сам профессионал, сам прекрасно видишь, что твоя книга написана на высоком уровне. Нельзя гарантировать, что она понравится, конечно – сложно спрогнозировать, как ее воспримут другие. От самого текста это зависит далеко не всегда. И уж далеко не всегда от его качества.

- Да, я замечал что-то подобное, - согласился Гилберт, обдумав ее слова. – Никогда, наверное, не угадаешь, как у текста пойдут дела.

- У текста – может быть.  А вот ты явно пойдешь далеко, - Мередит снова опустила взгляд на его рукописи, стыдливо прикрытые ладонями. – Сразу видно, что ты еще в самом начале, и ты будешь совершенствоваться дальше. И твое трудолюбие и требовательность к себе тебе еще очень пригодятся – твоя писательская карьера может быть еще более славной, чем актерская, я почти уверена в этом. Да ладно тебе, не красней, смешной мальчишка. Ты бы себя видел сейчас. Я просто знаю это, я очень ясно вижу. Почитай с моё школьные сочинения полтора десятка лет – уж научишься видеть, кто умеет работать с текстом, кто нет, кто талантлив, кто усидчив, а кто свои способности не развивает и постепенно теряет их. Я вот, например, вижу, что мои тексты ничем особенным не отличаются. Что ты поднимаешь брови? Скажешь, что не удивлялся, почему именно эти книги по полгода заседали в списке бестселлеров?

Только не это, подумал Гилберт. Он изо всех сил надеялся, что она не заставит обсуждать эту тему. Но Мередит было не так просто провести – она смотрела на него, и прямой взгляд из-под больших очков не оставлял ни единого шанса на бегство.

Он собрался с мыслями.

- Ну, раз ты настаиваешь… Я уже несколько раз пытался формулировать, но не смог. Феномен саги «В тумане» в том, что литературно я никогда бы не поставил за него и слабой тройки. И при этом я никогда не мог сказать, что этот текст – полное дерьмо.  В нем что-то есть, но  вот что это, никто уловить так и может. Я не знаю, в чем его секрет.

- И я не знаю, - пожала плечами Мередит. – Я прекрасно вижу, что никакой особой литературной ценности в них нет. Что я, дура? Уж по крайней мере не в том, что касается моих книг, - она допила сок и со стуком поставила стакан на стол. – Но я и писала их вовсе не для того, чтобы у них была литературная ценность. Скажи, ты вот думал о литературоведческом разборе своего текста, когда писал?

- Нет, - ответил Гилберт уверенно. – И о своем влиянии на историко-литературный процесс – тоже. Как-то не приходилось.

- А о чем думал?

- Сложный вопрос, - он отвел взгляд от глаз Мередит – добрых и придирчиво изучающих – и осмотрел ее кабинет. Удобно устроенный, по-рабочему неприбранный кабинет любящей уют счастливой женщины, которая только недавно смогла обрести то, за что долго боролась. Меридит, может, и хорошо работалось в таких условиях. Он же чувствовал, что от царящего здесь радостного, благоухающего цветами покоя едва ли может заставить себя мыслить четко и здраво. – О самом тексте, наверное. О том, каким мне хочется его увидеть. Что мне очень хочется его закончить. О том, что пока я не вытяну каждый кусок до какой-то только мне понятной высоты, я ни с кем не смогу поделиться с ним, и как долго еще до этого, жить и жить. О том, как мне спать хочется, и надо ли мне это вообще. О том, что конечно, надо, потому что это же такое удовольствие, ничем его не заменишь… В общем-то, о себе я в основном думал, так получается. Это что, значит, что я все-таки законченный эгоист?

- Да не больше, чем все остальные, - пожала плечами Меридит, и Гилберт увидел, что она хоть и смотрит на него, но как будто всматривается куда-то вдаль. – Ты же все правильно сказал – в первую очередь, когда пишешь, думаешь о себе. О том, что тебе дает твоя книга, а что отбирает. О том, что ты чувствуешь в связи с нею. А вовсе не о том, место рядом с кем она займет на полке в книжном магазине… Вот и я тогда тоже писала для себя, Гилберт.  Господи, меньше всего я тогда думала о том, как бы создать шедевр. Я чувствовала себя такой несчастной – ты не представляешь, но тогда мне казалось, что у меня не жизнь, а одна бесконечная тоска. С утра до ночи какая-то гонка, нервотрепка;  тетради, которые никогда не заканчивались, ученики, которые не хотели меня слушать, несправедливый директор, который все время придирался ко мне;  все мои коллеги, которые смотрели на меня свысока, потому что они были довольны жизнью, а я нет. Я иногда приходила в понедельник на работу и начинала плакать, так я не любила эти уроки, и эту бесконечную дорогу, дом-школа, школа-дом. Я ведь никогда и не хотела преподавать, и училась совсем другому. Стала работать только потому, что муж получил работу в штате Вашингтон, и мы переехали туда сразу после свадьбы. Я еще была такой радостной, когда вышла замуж – я же прекрасно знала, что с моими данными имела все шансы остаться в девках. Это сейчас я понимаю, что уж лучше, наверное, в девках, чем жить так, как я жила тогда. В тот год муж как раз остался без работы, и он сидел дома, пил и всегда кричал, ему вечно не нравилось все, что я делаю. А сын был в средней школе, и его каждое полугодие хотели выгнать  – ты не представляешь, Гилберт, он такое вытворял, я хваталась за голову. Каждый день просыпалась с мыслью, куда он полезет сегодня, с кем свяжется, не сломает ли себе что-нибудь, и кто опять меня вызовет на разборки по поводу моего сыночка, грозы полицейских в участке… А учиться совсем не хотел – веришь ли, Гилберт, у него по восьми предметам единицы стояли! Я делала с ним уроки, как с маленьким, за каждую строчку с ним боролась, как будто камни ворочала, мы по полночи  могли сидеть за его уроками.  И он ведь прекрасно все мог, у него получалось – он просто не хотел, сопротивлялся, кричал на меня, к нему присоединялся муж, всегда к этому времени пьяный, как бы я ни прятала от него бутылки… И так каждый день. Так я и стала писать однажды. Они кричали, скандалили в очередной раз, а я взяла чье-то недопроверенное сочинение, перевернула его и стала писать на последнем листе.

Мередит вздохнула, поправляя занавеску, чтобы солнечный свет не падал ей на лицо. Окно было открыто, и цветочные кусты у дома были такими густыми, что некоторые ветки с тяжелыми бутонами буквально лезли в комнату, облокачиваясь на стол.

- У меня, конечно, было и еще одно обстоятельство, - продолжила Мередит, увидев, что Гилберт продолжает слушать ее. Они уже давно договаривались, что когда-нибудь она расскажет ему о том, как она написала свои книги – сейчас, видимо, она и решила выполнить их договор. Покусав губу, она наклонила голову с печальным лукавством. – Все как будто специально навалилось на меня в том году. Он пришел к нам в школу. Преподавал биологию. Ты не представляешь, как я проклинала и себя, и его, и то, что он не устроился на работу в областную гимназию… Как будто помимо всех моих проблем мне не хватало влюбиться в очередного коллегу, который к тому же отказывался принимать пересдачу у моего сына! Но он отказался, я пришла к нему договариваться, и была такой взвинченной, несчастной, что села и вдруг расплакалась. А потом подняла глаза, он смотрел на меня… и так появился мой Эдмунд.

- Он существует? – не удержался Гилберт, который всю дорогу был уверен в том, что играет выдуманный недолюбленной женщиной эталон. – Этот персонаж? У него есть реальный прототип?

- Конечно, он существует!  Мой Эдмунд, – горячо кивнула Мередит, как будто он спросил, существовал ли на свете Уильям Шекспир или Уинстон Черчилль. – Он, конечно, никакой не вампир. И совсем не такой молодой. Всего на пару лет младше меня. Он даже вовсе не такой красивый. И уж конечно, он никогда не любил меня так, как у меня написано. Он и жену-то свою не очень любил. А она у него такая красавица.

- Он был женат?

- И я была замужем. Никто так  и не знает, что мы…не всегда были так подчеркнуто вежливы друг с другом, как старались держаться на людях и в учительской.

- Вы…- Гилберт сглотнул от неудобства вопроса, который собирался задать, но слова так и рвались с языка. – Вы встречались тайно? Как…

- Как любовники, Гилберт – сколько тебе лет, что ты стесняешься произносить это слово? – по-матерински улыбнулась Мередит. – Но нет, тогда нет. Это было невозможно в то время – мы были коллегами, оба семейными, а в том городке все друг друга знают. Все мигом бы стало известно. Меня и так после школьного праздника муж так приревновал на пьяную руку, я потом много недель синяки замазывала. Тогда мы старались делать вид, что мы ничего не чувствуем… И иногда нам даже удавалось. Он не мог бросить своих детей, и жену – на ее родителях держится все их материальное благополучие, которое он очень ценил. Я тоже была убеждена, что ничего в своей жизни уже не смогу исправить. Поэтому мы вели себя так, будто ничего не происходит. Просто дружили. Подолгу разговаривали в учительской, или в кабинете биологии, сидя за партой. Иногда он подвозил меня до угла моей улицы. У него была смешная оранжевая машина, похожая на грузовик. И только после того, как я написала свои книги, мы встретились снова – почти случайно. И встречались уже по-другому, не так, как раньше. В тайне, конечно – и всего несколько раз.  Нам было очень хорошо, но  я знаю, что это не станет обыкновением. Скоро вот уже девять месяцев с последней встречи.

Меридит красноречиво подняла брови, показывая, что открыла ему секрет, который просит  хранить. Гилберт залпом допил воду. Сколько раз уже он убеждался, что мыльные оперы по сравнению с жизнью ну никак не катят на запутанный сюжет.

- Его так и зовут – Эдмунд? – спросил он.

- Нет, - рассмеялась Мередит. – Эдмундом я всегда хотела назвать своего сына. Но муж не позволил – сказал, слишком старомодно. А человека этого зовут Джек.

- Джек.

- Да, Джек Джексон. Ничего романтического для персонажа.

- Ну да. Женщины любят мужчин с редкими именами.

Мередит засмеялась. Конечно, не поняла, к чему он клонит.

- Но я про себя так и зову его Эдмундом, конечно. Знаешь, как привыкла? Мне тогда казалось, что он спасает мне жизнь, мой Эдмунд. Я умирала от желания изменить мир, чтобы мы могли бы быть вместе – и мне пришлось выдумать этот мир. И я буквально так и жила – в своем мире и в настоящем. Стоило выдаться свободной минутке – я ускользала к своему Эдмунду. Хотя ты и сам, конечно, знаешь, как это происходит.

- Да, это как раз мне знакомо. И сразу такое впечатление, что свободных минуток у тебя не выдается в принципе.

- Точно! И у меня так было. Дни просто побежали, как на перемотке. И знаешь – мне это так помогало! Больше, чем что либо. Как будто все неприятности отошли куда-то на второй план.

- Да, я еще ругал себя за это… И еще хорошо – вместо того, чтобы изводить себя мыслями о неприятном, всегда есть, о чем подумать. А еще настолько все равно, что вокруг происходит. Как будто в прозрачном бункере живешь.

- Вот и у меня так. Делайте со мной, что хотите. Не слушайте, что я говорю, пугайте меня на собраниях, обзывайте черепахой Тортиллой, орите на меня, бросайте на пол, что я готовлю, заявляйте мне, что пойдете разносить Макдональдс и бросите школу… Зато потом все займутся своими делами, наступит ночь – и я наконец допишу свою главу. Если честно, знаешь, я сейчас думаю – это почти чудо, что я выжила. Я, кажется, вообще тогда не спала.

- Слушай, вот со сном, правда. Как решить  эту проблему?

- Никак, Гилберт. Я так и не нашла способ. Каждое утро думала – ладно, вчера я дописала главу, значит, сегодня приду и лягу пораньше.

- Да, а потом начинается – «ну я только чуть-чуть попишу».

- Вот именно. «Раз уж начала, этот абзац я закончу»…

- «И раз уж все равно поздно, эту сцену надо дописать, я завтра между дублями досплю»…

- «Мне завтра к третьему уроку – чуть-чуть можно задержаться!»

- А потом – бац – и рассвет!

- Рассвет. Который почему-то всегда наступал слишком быстро.

- Конечно. Компьютер – машина времени. Включил на минутку – и уже утро!

- И надо оставлять свой текст – и снова идти в эту странную чужую жизнь, - Мередит вздохнула и печально улыбнулась ему. – Вот у нас и получился с тобой разговор с человеком, который тебя понимает. Приятно, правда?

- Очень, - согласился Гилберт искренне. – Кажется, у нас один диагноз.

 - И неизлечимый.

- Категорически. А без желания пациента лечение вообще не бывает эффективным.

Мередит громко рассмеялась, заражая его своим смехом. Гилберт с удивлением подумал, что говорить с нею оказалось на удивление легче, чем с некоторыми знакомыми писателями, которые считались не в пример талантливей и авторитетней. По крайней мере, с нею он не чувствовал себя щенком-недоучкой, позарившимся на кусок хлеба опытных охотничьих псов. Почему ему так не везло с выпускниками родного колледжа, которые все как один оказывались занудными снобами? Гилберт готов был признать, что он сам зануда, но от души не любил снобизм.

- Кстати, о твоей книге, - вспомнил Гилберт о важном поручении. Выполнить его оказалось не так легко, но и не так тяжело, как он ожидал. – Бруклин… Ну, Бруклин. Она в очередной раз просила передать тебе, что она недавно снова перечитала все твои книги. И совершенно убеждена, что это, цитирую, самые счастливые тексты в мировой литературе. И что ей становится так хорошо от них, что она будет читать их вечность.

Мередит с преувеличенной гордостью подняла голову.

- Спасибо. Передашь ей, что мне очень приятно?

- Передам.

Она внимательно вгляделась в его лицо.

- Ты, наверное, разубеждаешь ее?

- Нет. И не думал. Нет ничего хуже, чем когда кто-то ругает книгу, которая тебе искренне нравится, - с душой мотнул головой Гилберт, собирая свои листы. – К тому же я знаю стольких женщин, которые буквально обожают твой текст. Честное слово, безумие какое-то. Мои сестры цитируют его наизусть абзацами. Все втроем. Мамины подруги сидят обсуждают его в Интернете и пишут фанфики – а им лет по шестьдесят, можешь себе представить? Жена моего друга читала, когда ее тошнило, и клялась, что тошнота проходит.  А моя мама так и не дочитала до конца последнюю главу последнего тома. Знаешь, почему? Не хочет, чтобы эта книга заканчивалась. Не может допустить мысли, что больше ей ничего не останется в ней прочитать, потому что не чувствует, что готова отпустить эту историю. Мне представить себе сложно, как это – когда твой собственный роман вдруг начинает оказывать такое воздействие на окружающих.

- Жалко, я обо всем этом не знала раньше, - Мередит потрясенно помолчала, глядя в окно. – Мне двенадцать агентств отказали, Гилберт. Прислали рукопись назад. «Сомневаемся в коммерческом успехе» - самая частая формулировка, ты и сам знаешь. Я всякую надежду потеряла – да я и не надеялась почти, я действительно писала для себя. Моя агент была тринадцатой по счету.  Я себе сказала – вот в последний раз отправлю, и сажусь за следующую книгу, я уже ее почти продумала. А она мне вдруг ответила… У нее тогда дочка очень болела, она потом мне рассказывала, что читала мою рукопись в больнице, у ее постели. Мы первый аванс от издательства так и потратили на ее лечение. Ей сейчас уже пятнадцать лет.

- Кажется, ты нас с нею знакомила… На прошлой премьере она была, да?

- Да, она, с кудряшками такая. Бруклин хорошо ее знает. Бруклин для меня уже тоже как дочка. Как только Маргарет представила ее мне, я сразу поняла, что таким и представляла себе ее лицо.

- Да? А я был очень удивлен, когда ее увидел. В книжке героиня такая вся из себя девочка. Я не мог представить ее себе…такой.

- А я вот сразу увидела, что это именно она. Это насчет тебя у меня были большие сомнения.

- Правда? – рассмеялся Гилберт. – Я не знал. Вроде меня сразу взяли.

- Это Бруклин сразу взяла тебя. А я сомневалась. Ты же на моего человека совершенно не похож. Мы колебались, был еще один актер – пониже, чуть моложе, и глаза у него были такого удивительного цвета… Я больше склонялась к его выбору, Маргарет не была уверена. А потом мне позвонила Бруклин и сказала, что она хочет играть только с тобой.

Этой истории Гилберт не знал. Всегда считал, что последнее слово было за Маргарет, которая привезла его домой. Понятия не имел о тайных перезвонах и подобных условиях.

- И я ни разу не пожалела, - продолжала рассказывать Мередит. – Лучше вас, кажется, никто даже примерно не смог бы сыграть эти роли. Даже не знаю, как у вас так получилось. Когда я впервые вас увидела, я была сражена наповал, чуть в обморок не упала. Вы пришли тогда сразу со съемок, в гриме, в одежде своих персонажей, помнишь? Это одно из самых невероятных моих воспоминаний. Я сижу, а ко мне подходят мои Эдмунд и Стелла, которыми я жила все эти годы.

- Ох ты, - попытался представить себе Гилберт. – Тяжело сохранить спокойствие.

- Я и не сохранила. Уверена, я показалась тебе полной идиоткой.

- Я помню, мы с тобой все время спорили.

- Да. Ты мне утверждал, что мой персонаж ведет себе совсем не так, как я считала.

- Да я с ним сроднился, с этим неврастеником. Даже сейчас иногда разговариваю с девушками и думаю – а ведь он не стал бы так говорить. И Бруклин мне тоже то и дело – как ты ведешь себя, а вот Эдмунд…

- Правда? – удивилась Мередит. – Нет, а я как-то разделяю вас. Моих героев и ребят, которые их сыграли – и смогли сделать это даже лучше, чем я считала возможным. И которые всегда так внимательно, хорошо относились ко мне – я же до сих пор еще не привыкла, что меня ценят, - Мередит поймала особенно прыткий цветок из проникающих в комнату и несколько раз глубоко вдохнула его аромат. – А вот вас с Бруклин я как-то не представляю себе по отдельности. Вы же всегда были вместе, даже между фильмами, как-то держались друг друга. Я так и думаю о вас вдвоем, как о сиамских близнецах. Вон вы у меня, видишь?

Она кивнула на стену напротив рабочего стола, всю завешанную фотографиями в изящных рамках. В основном, судя по всему, там был ее сын – Гилберт знал, что в итоге он все-таки взялся за ум, нашел себе какую-то непроизносимую специальность по компьютерам и с матерью отношения вполне наладил. Здесь можно было лицезреть его во всех видах, от пухлого младенца до недавних студенческих снимков.  А между его изображениями попадались фотографии любимой собаки Мередит, еще каких-то детей, которых он не знал, и несколько снимков их с Бруклин, сделанных на съемочной площадке.

Гилберт даже помнил, где и когда эти фотографии были сделаны. Самый недавний - на премьере прошлогодней части саги, в Лос-Анжелесе. Другой – на Новый год в Лондоне, когда Мередит тоже приехала в Англию, и они пригласили ее в свою обычную тусовку – на этой фотографии они были вчетвером, Мередит рядом с Бруклин, а он рядом, с Бобби на плечах. А  самый большой снимок – он, правда, все равно не мог разглядеть его с места, и пришлось вставать и приближаться, потому что бессонные ночи за компьютером бесследно пройти не могли – висел на почетном месте и был снят ровно пять лет назад. Кажется, с рождения Бобби тогда едва ли прошел месяц; одетые, как Стелла и Эдмунд, они с Бруклин сидели рядом за своей бутафорской школьной партой и смеялись, склоняясь друг к другу лбами. Гилберт вдруг удивился, насколько они показались ему молодыми на этой фотографии. А он-то, кажется, думал, что они едва изменились.

- Гилберт, мне очень жаль, что все так получилось, - понизив голос, продолжала Мередит, пока он рассматривал фотографии. – Я в какой-то мере чувствую себя ответственной за все, что на вас навалилось. Я будто спряталась за вас, сижу в теньке, а вы такие молодые и вынуждены столько всего выдумывать, чтобы жить своей жизнью. Я даже не могу себе представить, как бы себя чувствовала, если бы каждую неделю все издания полоскали бы любые мои ошибки и неудачи, и всю мою личную жизнь.

Гилберт еще порассматривал фотографии.

- «Вы знаете, что на свете всего ужаснее? Признаюсь вам по секрету: то, что в конце концов ко всему привыкаешь», - процитировал он, стараясь, чтобы выглядело легкомысленно. – Наверное, могло быть гораздо хуже.

На деланную беспечность Меридит не повелась.

- Скажи мне, слухи, которые доносятся до меня – правда?

- Смотря какие слухи.

- Что вы больше не видитесь?

- Отчасти.

- А то, что постоянно пишут? Ваши официальные заявления в прессе?

- Сомневаюсь. Я, во всяком случае, никаких официальных заявлений не делал. Бруклин, насколько я знаю, тоже.

- А вся эта история с Бруклин – вымысел или правда? Я, признаться, никак не могу понять.

- Думаю, тебе об этом лучше расскажет Бруклин, - улыбнулся Гилберт мягко, взвесив все за и против. Почему-то не почувствовал в себе силы сесть сейчас и рассказать все по порядку, так, чтобы Мередит поняла. – Я обязательно запутаюсь и перевру какие-нибудь детали. Ты, главное, не верь тому, что пишут. Не позволяй этой истерии  сбить тебя с толку. Ты ведь и сама знаешь, как просто перевернуть все с ног на голову, всего лишь поменяв контексты.

- Ты передашь ей, что я хочу поговорить? – не спускала его с крючка Мередит, так и сверля его взглядом.

- Конечно, передам. Как и все остальное.

Он тоже красноречиво поднял брови, доверяя ей секрет. И Мередит сразу поняла.

- Ну что ж, коллега. Я очень рада, что ты навестил меня, - она кокетливо стрельнула глазами к ноутбуку. – А раз ты теперь такой крутой писатель, я тоже скоро пришлю тебе кое-что прорецензировать.

- Присылай. Хорошего отзыва я тебе не обещаю…

- Да уж наверное, критик; камня на камне от меня, как всегда, не оставишь.

- …но бета-ридером поработаю с удовольствием. Не могу, правда, обещать, что быстро.

- Не торопись. Я и сама на время сильно снижу свои обычные скорости.

- А ведь верно. Думаю, забот у тебя и без моей критики будет достаточно.

- Вполне, - кивнула Мередит  и машинально положила руку на живот. Жест вполне обычный, но не к месту и не ко времени очень напомнил Гилберту Бруклин; как, впрочем, все на свете напоминало ему о ней не к месту и не ко времени. И Гилберт вдруг почувствовал, что устал. Устал и хочет домой. И чтобы у него тоже был такой кабинет с уютной неторопливостью и фотографиями удавшихся персонажей, и счастливый текст за спиной, который сделал лучше жизнь еще кого-то,  и всякие цветы и листики тоже бы лезли прямо на письменный стол, а ему тоже было бы чего ждать; и чтобы кто-то заглядывал бы ему в экран через плечо и клал на плечи маленькие ладони. – Теперь у меня будет своя настоящая Стелла.

Они улыбнулись; Гилберт не знал, что сказать, и Мередит сразу почувствовала его смущение. А потому задорно хлопнула ладонями по столу и объявила:

- Смешной мальчишка – скажи, что не торопишься и останешься с нами чуть-чуть подкрепиться! И кстати, писать я и с младенцем не перестану, так что не надейся, что от меня отделаешься. У меня в работе два романа и еще одна большая сага из нескольких частей.

- Мередит, только не говори мне, что пишешь продолжение «В тумане», и мне придется еще десять фильмов играть этого вампирского зануду! – пошутил Гилберт, и Мередит показала ему язык и рассмеялась, громко и заразительно.

 

Гилберт тоже показал ей язык и неожиданно понял, что совсем не хочет есть; даже наоборот, как будто уже переел, притом какой-то гадости. Еще неожиданно понял, что стало темно, совсем темно, по-ночному, и удивился - раз уж они досидели до темноты, почему Меридит не включила лампу? Ведь удобнее же писать со светом, не так устаешь и можешь написать больше. Гилберт спохватился, что ему ведь надо писать, обязательно надо сесть и писать, прямо сейчас, он же уже столько времени потратил напрасно, а у него роман, и персонажи ждут, и жизнь так и поделена на них и на него непонятно в каких пропорциях. Мередит неожиданно стала меньше, начала плакать и извиняться перед ним, отбрасывая волосы с лица маленькими аккуратными ладонями. Гилберт понял, что что-то случилось, и огорчился. Ноутбук стал каменным и начал выпадать у него из рук, он  пытался удержать его, приподнять и не уронить, задыхался и напрягал до боли мышцы, но удержать его было невозможно, и отчаяние от безвозвратной пропажи всего написанного, всего выстраданного, всего прошедшего становилось все ближе и неизбежней, как темнеющая на небе буря.

Музыка как нельзя кстати соответствовала моменту - тяжелый, безысходный, гнетущий ударами рок был похож на какую-нибудь тему возмездия из оперы девятого века.

Ноткер Заика, конечно, тут же начал орать, что в девятом веке и в помине не было опер, и Гилберт только успел удивиться, а он-то откуда тут взялся, когда наконец проснулся.

Потребовалось какое-то время, чтобы снова обрести ощущение реальности.

В квартире было темно, а сверху кто-то завел громкую музыку - она и разбудила его. Странного ничего не было; после позднего обеда и долгой дороги от Мередит он вернулся домой и сразу заснул. Отвык так много времени проводить за рулем; перед глазами до сих пор  стояла разделительная полоса.

Усталое состояние выводило из себя. Ничего не делал целый день, только переводил продукты, чесал языком и тратил бензин. Всегда казалось диким чувствовать себя усталым, зная, что где-то тысячи людей добывают уголь, спасают по ночам человеческие жизни, пытаются дойти пешком до северного полюса и найти лекарство от рака.

А он все равно устал. Пришел домой, свернулся клубком на любимом матрасе и заснул. А потом проснулся и снова осознал, что вполне имеет право лениться и не заставлять себя ничего делать: книга больше не висела над ним дамокловым мечом. Книги у него вообще больше не было. Была куча набросков, душное множество мыслей и идей, замыслы, зудящие в голове, как незаживаемые укусы. А этой книги, с которой он сражался все это время, как с заклятым врагом, и оберегал, как родного младенца, больше с ним не было. И в принципе вполне можно было валяться, лениться и заниматься бесконечной ерундой, потому что не было ничего срочного, ничего жизненно важного.

Мысленно поблагодарив соседа за то, что так кстати разбудил его до того,  как разговоры и встречи последних дней приобрели во сне окончательный вид наиболее тяжелых картин Дали, Гилберт не без труда поднялся с уютного матраса и пошел пить воду. Что было хорошо в этой квартире, так это то, что здесь все было близко – до воды не надо было шлепать босыми ногами по лестнице, рискуя слететь по ней вверх тормашками, а в комнате вообще можно было допрыгнуть от стола до кровати, не вставая до конца на ноги. Кровати, правда, не было – ее заменял дорогущий матрас кинг-сайз. В этой квартире было удобно ночевать после премьер или долгих съемок, чтобы не ехать в пригород – а сейчас так он вообще уже обжился тут, обзавелся добром и вполне привел уже необжитое прилизанное жилище в свой любимый захламленный вид. Из окна открывалась романтичная панорама на город и на зеленый парк; в нем опять устроили какой-то шумный праздник на открытом воздухе, и внизу собралось много народу. Из-за царящего радостного шума сосед, наверное, и разрезвился.

Мередит с ее милой мамочкой накормили его так, что он чувствовал себя проглотившим слона удавом; Бруклин называла это состояние "Желудок давит на глаза". Гилберт попытался взбодриться, набрызгав себе на лицо воды из-под крана. Холодная вода неприятно ухнула в желудок, обостряя все, что он хотел бы приглушить.

Внизу громко веселились и наслаждались жизнью беззаботные люди. Гилберт приоткрыл большое, до пола, окно в зале, чтобы шум веселья стал слышнее. Тяжелый сон никак не хотел до конца убираться из головы вместе с тягостным, мутным осадком, и присутствие людей было приятно. Хотя находиться в той толпе Гилберту совершенно не хотелось; шумных сборищ он посетил за свою жизнь более чем достаточно. Когда-то они казались интересными, и в бесконечно далекой теперь юности они с приятелями даже стремились на них, считали дни до следующей тусовки, и приходилось терпеть длинные, отвратительно занудные нотации, которые отец устраивал им с приятелями по пятницам. Отец дико гордился, что у него есть сын и он может вести с ним и его друзьями мужские разговоры, и он надувался от значимости момента, и пускался в воспоминания, и натужно шутил, будто не замечая, как подростки ерзают на стульях и переглядываются с выражением пренебрежительного замешательства. Гилберт не сразу разобрался, почему по пятницам отец ведет себя так странно; а когда разобрался, старался не принимать участие в шумном и не слишком лестном обсуждении отцовских лекций, в которое ребята пускались, когда их наконец отпускали и они шли пить пиво, разумеется, пренебрегая всеми советами. Тогда все было новым; все эти рок-концерты и дискотеки, и они долго готовились к ним, стреляя друг у друга гель для волос. Гилберт, кажется, тоже думал, что это круто, а сейчас даже не мог вспомнить, когда случилось так, что шумная новизна вечеринок ему приелась. Когда в первый раз он начал скучать в пьяной толпе на концерте и в дымной темноте ночного клуба. Скука неожиданно стала для него такой же нормой, какой раньше было радостное нетерпение. Собственно, и вся их команда со временем кардинально пересмотрела традиционную программу развлечений – когда они перебрались в Лондон, гораздо чаще решалось провести время у кого-нибудь дома или в одном из излюбленных пабов, а в клубы они ходили только ради разнообразия. Даже отцовские советы теперь казались не такими занудными, как раньше.

Поэтому шумные сборища у Гилберта ассоциировались с Бруклин. Вот кто явно не нагулялся в старшей школе – впрочем, насколько Гилберт знал, старшую школу она заканчивала экстерном. Из-за того, что весь свой подростковый возраст она провела на съемочной площадке, а потом слишком быстро должна была привыкать быть матерью, Бруклин неистово любила все атрибуты бесшабашной молодости. У всех людей есть свои пунктики – пунктик Бруклин был в молодежных тусовках. Дома в Лос-Анжелесе она всегда торопилась к Бобби и позволяла себе разве что иногда попраздновать немного после премьеры фильма; но стоило им куда-то уехать, как она срывалась с цепи, как дикий зверь. В городах, где они снимались, Бруклин методично обходила все ночные клубы по очереди, выставляла каждому оценки по пятибалльной шкале и кратко характеризовала в своем дневничке, в который ежедневно записывала свои впечатления. Она могла провести на танцполе всю ночь и наутро заявиться на съемки; правда, каждый раз, засыпая в обед, она давала себе зарок, что это происходит в последний раз. Но на следующий же день высыпалась и тут же забывала о своих зароках, потому что вспоминала о каком-то месте, которое хвалил ей бармен, и утверждала, что ей нужно обязательно побывать там.

Нередко Гилберт ходил вместе с нею. Отчасти потому, что пытался снова почувствовать ту молодую радость, как в школе, и понять, что ему могло так нравиться; отчасти из-за дани их любовной легенде; а в основном потому, что крайне забавно было наблюдать за Бруклин, когда из рассудительного, взрослого человека, которого он знал, она пыталась превратиться в бесшабашного подростка. Как будто эта ее непрожитая часть жизни пыталась заявить на себя права – но выйти на первый план Бруклин-оторве никогда не удавалось. Гилберт видел почти все ее актерские работы и без труда верил в Бруклин-проститутку, Бруклин-принцессу и даже в Бруклин-отличницу. А в оторву и беззаботную школьницу, стремящуюся на танцпол – не верил. Он так ей и заявлял, что, по его мнению, это ее самая неудачная роль.

«А я знаю», - отвечала ему Бруклин со своей обычной смирившейся взрослостью. «Но мне все кажется, что именно этого мне не хватало, чтобы стать обычным, всем понятным подростком. И поэтому я все пытаюсь понять, почему это считается нормальным».

Гилберт не стал ей говорить, что мало верил в существование обычного подростка с пятибалльной шкалой оценки клубов, основанной на продуманной системе из двенадцати критериев. Но на съемках приятно было куда-то выбраться из отеля, и поэтому он сопровождал ее довольно часто. Было интересно сесть где-нибудь в уголке с блокнотом и наблюдать, как ведут себя совершенно не похожие на него люди.

Этот шумный перформанс внизу, устроенный летом непонятно по какому поводу, напоминал Гилберту концерт на открытом воздухе, на который они с Бруклин ходили в этом году в Каннах. Уже после обеих премьер они решили пойти куда-нибудь в последний вечер перед отъездом; ощущение конца большого и долгожданного события уже начинало горчить в воздухе, и они обсуждали это, пока ехали в машине. А о том, что случилось на премьере его фильма, старательно молчали. Гилберт все думал, чувствует ли Бруклин то же, что и он, будет ли ей понятна растерянность, которую он ощущал и пытался изгнать из себя, но то и дело натыкался на ее необъяснимое присутствие. Иногда очевидным казалось, что да, поймет; иногда наоборот, преобладала уверенность, что он все выдумал от волнения и избытка эмоций. Хотелось, с одной стороны, чтобы это была правдой; с другой – страшно было вспугивать то безмолвное и проверенное доверие, которое было у них с Бруклин. Несколько раз ему казалось, что она тоже думает о чем-то подобном,  и он решил, что дождется, пока она заговорит об этом первой. Когда этого не случилось, он дал себе зарок списать этот эпизод, как удалял из своего текста те куски, которые считал неудавшимися.

Толпа на концерте была плотной, и они решили не лезть в нее; натянув кепки и капюшоны, они старались оставаться в тени и по возможности не попадаться никому на глаза.

Музыка была хорошей, и ее хотелось слушать, а не пропускать мимо ушей. Бруклин было холодно, и его тоже слегка ломало; он спрятал ее в свою куртку, и они почти весь концерт простояли молча, смотря на сцену. Когда они подпевали, Гилберт чувствовал, как она теснее прижимается спиной к его груди. Их так и не раскрыли в тот раз, и до сих пор никто так и не знал, что они были на том концерте; а они в отсутствие всяких фотографов все равно то и дело держались за руки.

Ветер приятно дунул в лицо; Гилберт открыл окно пошире и обиженно потер до сих пор нахмуренный лоб. Он ужасно не любил, когда кошмары настигали его где-нибудь в одиночестве. Одно дело, когда проснешься в холодном поту, а рядом кто-то чуть слышно сопит; сразу чувствуешь, что все плохое просто приснилось, и спокойно засыпаешь, уткнувшись в длинные волосы, рассыпанные по подушке рядом. Или даже дома – вскрикнул у себя в комнате, проснулся, и можно пойти погулять по коридору, почувствовать, как за каждой дверью дышит кто-то родной. А то и пойти, рассказать свой сон Стивену – тот не даст захандрить, виртуозно обругает каким-нибудь матерным анекдотом.

Так нет же – в последнее время кошмары одолевали тогда, когда он был совсем один. Когда некого было разбудить в соседней комнате, некому было уткнуться в шею, чтобы поделиться, как ты напуган. Некому было рассказать содержимое сна, чтобы вместе истолковать преломленные подсознанием страхи и вместе прийти к выводу, что пугаться на самом деле совершенно нечего. Вместо этого Гилберт просыпался в измятой постели и долго смотрел в темноту, слушая, как заходится и грохочет в ушах сердце. Ночь, несмотря на свет фонарей, казалась беспросветно темной; сон, несмотря на сотни логичных объяснений, бесконечно страшным; а он сам, мысленно рассказывающий сон бегущей в ванной воде, чтобы она унесла его в канализацию – несмотря на всех своих родных и любимых, казался себе одиноким решительно и навсегда.

Он и проспал-то всего пару часов, вернувшись от Мередит, а услужливое подсознание нарисовала ему такие картины, что идти и спать снова в ту же постель тоже казалось страшным. Превращать мучительный кошмар в многосерийный он совершенно не желал, а потому заглотнул пару таблеток от боли в животе и включил компьютер. С подключенным в Интернету компьютером всегда почему-то кажется, что ты не один.



Источник: http://robsten.ru/forum/61-1636-1
Категория: Фанфики. Из жизни актеров | Добавил: MonoLindo (25.11.2014)
Просмотров: 179 | Комментарии: 5 | Рейтинг: 5.0/8
Всего комментариев: 5
avatar
0
5
Спасибо за главу! Очень интересно. Ждем продолжения!
avatar
2
4
Спасибо за продолжение, очень милый разговор с Меридит.
avatar
2
3
Почему так грустно , когда читаешь ? Благодарю good
avatar
2
2
Очень интересная "история" с автором "В тумане", абсолютно оригинальный взгляд. Хотелось бы узнать, как всё это повлияет на Гилберта и его отношение к Бруклин. Продолжайте, пожалуйста!
avatar
1
1
Как всегда замечательно, спасибо!
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]