Фанфики
Главная » Статьи » Фанфики. Из жизни актеров

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


"Опять не могу без тебя" Глава десятая. Часть вторая.

Глава 10. «Где твои крылья»

«Книги делаются из надежды, не из бумаги. Из надежды, что кто-то прочтет твою книжку; из надежды, что эта книга изменит мир к лучшему; из надежды, что люди с тобой согласятся, тебе поверят; из надежды, что тебя будут помнить и восхвалять; из надежды, что люди хоть что-то почувствуют».

Тибор Фишер «Идиотам просьба не беспокоиться».

Часть вторая

«Ну, здравствуй. Меньше всего в этой жизни я ожидал, что ты надумаешь написать мне. Ты всерьез думаешь, что нам по-прежнему есть, о чем говорить».?

Delete.

 «Глазам не верю. Неужели мои заслуги стали столь велики, что ты снизошла и вспомнила обо мне, презренном? Чем обязан такой честью, о ваше королевское величество»?

Delete.

«В моей жизни все прекрасно, и тебе в ней нет места. Забудь мой адрес, мой телефон,  сотри из памяти мое имя; если я увижу тебя, то сделаю вид, что мы никогда не встречались».

Delete.

«Дорогая, самая ценная моя, неужели ты серьезно думаешь, что после всех твоих слов и дел, после всего, что было, ты можешь просто так объявиться у меня в почте, взять и написать «Привет, как дела»?!

Delete.

«Так я молил твоей любви, с слезами горькими, с тоскою.

Так чувства лучшие мои обмануты навек тобою!»

(Михаил Лермонтов, русский поэт, 1814-1841. Ссылка на статью в Википедии.)

Delete.

 «Привет. Это Гилберт. У меня все окей, спасибо. Как твои дела? Что нового?»

Send.

 

Гилберт с трудом проснулся по будильнику. Кажется, больше всего на свете он ненавидел эту мелкую пищащую тварь.

Солнце только взошло, но тяжело было даже не потому, что рано. Все, что было в последние дни; все встречи, тексты, разговоры и мысли, а уж больше всего то, что сегодня предстояло – все неожиданно стало тяжело.

Машину Гилберт водил крайне редко – не любил, да и возможностей особенных не выпадало. На съемках всех возили централизованно, а на большую часть деловых встреч полагалось заявляться с целой свитой. Телохранитель, менеджер, агент, старший помощник младшего полировщика запонок… Сесть за руль было и своеобразной роскошью. Это означало, что день предстояло провести в полном одиночестве.

Или почти.

Несколько дней он готовился к сегодняшнему всеми известными способами. То есть, на самом деле, ничего не делал. Тупо слонялся по квартире и уговаривал себя думать о чем угодно, только не о том, что все время лезло в голову. Занимал себя работой, которая могла бы и подождать, важные дела бессовестно откладывал, а на деле просто медитировал в компьютер и заставлял себя писать. Через силу, с трудом, до покрасневших глаз и головной боли. Чтобы увидеть, что хоть что-нибудь у него все-таки получается, что даже через усталость и «не могу» из тяжелых на подъем слов получается легкий на чтение текст. Как ребенок, который цепляется и проверяет руку вернувшейся из отъезда матери.

Все было при нем. Все было, как надо. Ему не приснилось и не привиделось то, что было создано за эти несколько лет.

И то, что происходило сегодня, не приснилось тоже.

Он, впрочем, фактически и не спал несколько ночей подряд.

Она прислала адрес и даже подробно объяснила, как проехать. Видать, сильно хотела, чтобы он приехал, усмехался Гилберт. Путь предстоял не сказать, чтобы далекий – но предстоял. Было много возможностей свернуть с него и никуда не ехать. И если честно, очень, очень сильно было искушение прокинуть все это мероприятие и послать всех на фиг. Вот он, прямо перед ним – океан. Съехать у какого-нибудь безлюдного пляжа и целый день провести там наедине с компьютером. А еще лучше – с  тетрадью. Комп новый, они еще не сроднились с ним. Смотреть на прибой и чиркать ручкой по бумаге – дел-то куча, прописать всю композицию, разбросать сюжетные линии, проработать как следует систему персонажей… Текст новый, они еще не сроднились с ним.

Когда-то, между прочим, это было мечтой – иметь возможность целый день в одиночку работать на берегу океана. Но и то, что сегодня предстояло, когда-то тоже было мечтой. И отчего-то он ехал и ехал, в точности следуя распечатанным из имейла указаниям.

Довольно сумбурным указаниям, между прочим. Кто бы мог подумать, что она станет такой нечеткой.

Надо было радоваться. Конечно, гордиться и радоваться. Да он и радовался – хоть и волновался, конечно, но волнение считалось вполне логичным. Уже почти на месте Гилберт заехал в магазин – неудобно как-то с пустыми руками. Долго бродил между полок, выбирая. Он сто лет уже не заявлялся в дом, где были чужие дети. Когда расплачивался, удивился, отчего руки были влажными и как будто дрожали.

Райончик был ого-го – чуть ли не шикарней, чем у него. Документы на въезд проверяли не меньше трех раз – и не меньше трех раз пришлось просить, чтобы его визит не предавали огласке. Гилберт доехал до места привычно усталым.

Почему не было ни капельки предвкушения, ни радости, подумал он. Осознания, что он добился давней цели – или победил давнего врага – или дождался встречи с давним другом?

Но что-то внутри билось  теперь совсем не так, как раньше. Чувства притупились. Добился, победил, дождался. Все равно теперь у него были другие цели, новые враги – да и друзья, пожалуй, уже не были прежними.

А вот Оливия совершенно не изменилась.

О чем он ей, собственно, и сказал.

- Да будет тебе.

- Нет, правда. Я даже не ожидал. Удивлен.

Она кокетливо поправила прядь длинных пушистых волос. Тот самый жест, о котором он мог бы сказать – «до боли знакомый». Гилберт прислушался к себе в ожидании этой боли. Это было интересное ощущение.

- Ну конечно. Типичный Гилберт. Только вошел – и с порога уже начал говорить комплименты.

Гилберт развел руками, не найдя слов. Действительно, только вошел, а она уже с порога начала воспитывать.

Впрочем, настроена Оливия была очень ласково.

- Гилберт, Боже мой, - вот руками она раньше так часто не всплескивала. Получалось, как у балерины. – Я даже подумать не могла, что ты будешь помнить, что я люблю.

- На память я никогда, в общем, не жаловался, - Еще бы, как будто у нее был большой выбор. За ассортимент отдела Овощи-фрукты он не выходил. – У тебя очень красивый дом.

- Правда? Я нанимала дизайнера, - кивнула Оливия, обводя взглядом сад.

- Правда. Все так продумано, украшено.

Прилизано. В саду шага нельзя ступить от шикарных клумб – украшений на них было больше, чем цветов. Тоненькие дорожки вели к дому, альпийской горке и тоненькой, как кукольной, белой беседке. Можно было бы сказать, что все было устроено красиво, как в кино – но Гилберт же знал, что в кино все только кажется красивым. Газон за рельсами камеры был бы истоптан башмаками осветителей и операторов, беседку нарисовали бы на большой фанере, а «альпийская горка» была бы пластмассовой, со специальными ручками по бокам для удобства переноски.

А тут все было красивым по-настоящему.

И Оливия тоже была настоящей.

Гилберт даже не верил.

Они сидели в ее дизайнерски изящной гостиной и молча смотрели друг на друга.

- Представляешь, а я думала, что ты теперь ходишь в костюме, по-деловому. А ты… Надо же, ты по-прежнему в джинсах и майке какой-то, шнурки развязаны… Даже растрепан так же, как мальчик.

Гилберт со вздохом провел рукой по волосам.

- Ну, в принципе, я за это время так и не стал девочкой.

Оливия рассмеялась, звонко и искусственно. Только тогда он заметил тщательно, очень тщательно замаскированные морщинки у ее глаз. Они шли ее идеально красивому лицу; делали его мягче. Гилберту показалось, что и взгляд у нее стал мягче. Смотреть на нее было теперь не так страшно, как когда-то.

А о чем говорить с нею, он не знал.

Обо всех новостях в ее жизни Гилберт был уже вполне осведомлен. После первых «как дела» она вознаградила его отчетом о прошедших годах листов на пять. По листу на год. Авторских, шутил Гилберт.  Еще бы чуть-чуть, и вышла бы автобиография.

Событий, правда, в ней было не сказать, чтобы много. Сводилось все к переездам. Вскоре после их расставания она переехала в Канаду. Гилберт знал, что ее любовник уезжал туда читать лекции, и она последовала за ним, переведясь в тот же колледж по обмену. Потом, как оказалось, она уехала в Лос-Анжелес. Тоже, видимо, по той же причине. О мотивах Оливия не писала, конечно – просто пару лет назад, когда после очередной части саги «В Тумане» у его партнерши снова случился приступ «я хочу узнать, что такое студенческая жизнь», они залезли на сайт здешнего колледжа, и Гилберт совершенно случайно наткнулся на знакомую фамилию в списке преподавателей. Даже название курса было тем же – как мужику не надоедало читать одно и то же. Обо всем остальном тоже, впрочем, пришлось догадываться. Что Оливия из Лос-Анжелеса так и не уехала, нашла работу, вышла замуж. Обо всем этом она писала вскользь, как бы между делом.  Сбивчиво пересказывала, о чем она думала в те или иные периоды, перескакивала с места на место, и вместо информации, больше всего в тексте было ее эмоций, которые иногда слишком ярко напоминали жалобы.

Он с интересом слушал и почти свободно задавал вопросы, и быстро понял, что сейчас, когда они разговаривали, Оливия рассказывала совершенно о тех же событиях и совершенно теми же словами, что и в письме. Гилберт еще никак не мог понять – она старается ему напомнить, или не помнит, о чем писала, или думает, что он не прочитал?

- В Канаде было так ужасно, Гилберт, я с трудом выдержала этот год. Очень холодное общество. И фрукты все помороженные, одна химия. И все такие ограниченные, ты знаешь – не видят дальше собственного носа. Я прям не знала, куда деться от них. В общем, в Канаде не сложилось, но и в Лондон я же тоже вернуться не могла. Сам понимаешь, Лондон – такой бесчеловечный город. Меня до сих пор берет ужасная тоска, когда я о нем думаю. Поэтому меня папа пристроил в Калифорнию. Тоже, конечно, не сахар, я тебе скажу. То еще заведение – обман на обмане, неприятное место. Я очень рада, что со студенческой жизнью в нем наконец закончено, - она закатила глаза, словно демонстрируя, что бесчеловечно устала. Это было слегка наигранно: Гилберт знал, что Оливия никогда не уставала. – Ну, а ты? – словно спохватилась она, ненароком хватая его за предплечье. Тоже, что ли, думала, что он ненастоящий? – Ты ведь тоже уже не студент, да? Ты закончил колледж там, в своем Лондоне?

Насчет «своего» Гилберт решил пропустить мимо ушей – в конце концов, да, Лондон он считал своим, хотя они оба там и родились и выросли.

- Нет, не закончил. Бросил, когда уехал в Штаты сниматься.

- Ах! Да что ты говоришь! – Оливия снова всплеснула руками, словно это была невесть какая душераздирающая новость. – А я никак не ожидала.

- Да. Само собой вышло. Улетел на пробы, получил роль, и сразу один за другим фильмы пошли. Я просто бросил, и все, даже документы не забрал.

- Ох, надо же. Я про тебя совсем не думала так. Ты же всегда был такой серьезный, целеустремленный. Я тебя все вспоминаю в последнее время, как ты всегда что-то читал, и всегда  сидел со своим ноутбуком, занимался, писал что-то для учебы… Или что-то там ты писал ведь, да?

Гилберт вдруг понял, что руки у него совершенно сухие и не дрожат.

- Что-то там писал, да, - кивнул он ровно. – А сейчас-то ты чем занимаешься? На кастинги ходишь?

- Ох, нет, я в основном отдыхаю от учебы, - закатила глаза Оливия, старательно забрасывая ногу на ногу. Ноги у нее по-прежнему были – умереть не встать. Гилберт сделал усилие, чтобы перевести взгляд обратно на лицо Оливии. Он все никак не мог определиться, сделалось ли оно действительно мягче, или ему казалось. – Я много занимаюсь домом и ребенком. Это очень ответственно.

- Несомненно.

- К тому же я уже давно пересмотрела свои позиции насчет карьеры. Вскоре после переезда в Лос-Анжелес. Кратковременные ценности и завуалированные виды художественной фальши меня больше не интересуют. И уж тем более не хочется ублажать дурновкусие публики. Я уже давно перестала потворствовать своему тщеславию.

Иными словами, ничего не получилось, перевел Гилберт для себя. Какое-то время он обрабатывал информацию, как старый компьютер. 

- Очень стройная теория.

- Я так и думала, что ты согласишься с нею, - улыбнулась Оливия почти одобрительно. – А я сейчас еще пишу диссертационную работу. В postgraduate school на своем факультете.

- Правда? – Гилберт сделал вид, что удивлен, хотя она и об этом писала в своем письме. Его вопросы про ее дела был вообще скорее попыткой заполнить паузу. Когда он расспрашивал ее, Оливия отвечала подробно, с удовольствием, и разговор клеился. А сама она отчего-то вопросов задавала мало. Про него многое и так известно, конечно, но он сомневался, что она сильно в курсе. А молчание с нею в этом роскошном и гулком доме получалось странным, и Гилберт тяготился им. – То есть ты скоро будешь прямо доктор Оливия? С ученой степенью и все дела?

- Да, - кивнула она, и по тайному ее довольству Гилберт заключил, что статус доктора прельщает ее многим больше самой научной работы. – Не скоро, конечно. Я рассчитываю года через два. А я почему-то думала, и ты тоже серьезно займешься литературой. Историей или теорией. Ты был ими так увлечен.

Гилберт глубоко вздохнул. У Оливии были те же духи, что и много лет назад. Он помнил и до сих пор любил их запах.

- Нет уж, с академическим будущим я, боюсь, пролетел, как фанера над Парижем, - усмехнулся он. – Уж лучше ублажать дурновкусие публики. Только, может быть, очень, очень сильно потом…

 «Если я окончательно сойду с ума», - добавил он мысленно, вспомнив почему-то спецкурс по интертекстуальности, после которого он настолько отчаялся в своей способности написать связно две фразы, что пошел прямо с лекции в бар, где пил два дня. Сейчас подобный выход казался мальчуковым упрямством. Нашел способ борьбы, идиот.

- Так это же никогда не поздно, - вдохновилась Оливия, и он понял, что его догадка была верна - ей действительно хотелось от него услышать это «потом». – Может быть, тебе бы удалось восстановиться в здешнем колледже, а ты наверняка бы быстро все наверстал. Мы могли бы оба значиться «доктор»…- Оливия кокетливо поправила свои пшеничные пряди, безупречно завитые. Ведь как он обожал когда-то эти волосы, вспомнил Гилберт и передернулся, как военный, у которого открывается старая рана. Как он обожал зарываться в них лицом, когда на рассвете они говорили о своих планах на будущее, и Оливия расписывала свою карьеру модели четко и по пунктам, таким же, как сейчас, голосом – уверенным и немного командным. Гилберт захотел сейчас дотронуться до этих волос, попробовать на ощупь – забыл он, интересно, те неповторимые ощущения, или еще способен на тот первобытный трепет?

- А где твоя дочка? – спросил он. – Я думал, я с нею познакомлюсь.

- С няней, гуляет, - Оливия неопределенно махнула головой куда-то в сторону. – Скоро придут, познакомишься. Но она мало пока что понимает, ей только три года.

- Ну, что-то понимает, наверное, - Гилберт вспомнил этот возраст у всех своих знакомых детей. – Как ее зовут, кстати? Ты ни разу не упоминала.

- Пенелопа.

- Как, прости? – у него получилось не фыркнуть, но удивления он не скрыл. Царственный тон Оливии, впрочем, как нельзя лучше гармонировал с этим именем. – Ну, кстати, красивое имя. Классическое. Сразу напоминает мне об «Илиаде».

- Мне в первую очередь напоминает об «Улиссе». Что ты засмеялся? Ты же знаешь этот роман. Я как раз по нему пишу сейчас работу.

- Ой, Оливия. Правда?

- Да. Я долго выбирала тему, но остановилась на Джойсе. Знаешь, как звучит? Я тебе скажу. «Лингвокреативные механизмы словосложения и их использование как средства связности текста в романе «Улисс». Тебе что, дать воды?

- Не надо, спасибо, - Гилберт заставил себя подумать о грустном и перестал давиться. – Это похвально. Мы с моим другом очень любим Джойса. Вдвоем любим. Как-то даже не сговариваясь подарили друг другу его на Рождество. Обменялись экземплярами, - о том, что подарки вручались под лозунгом «на черный день, когда нечем будет печь топить или детей наказывать», Гилберт промолчал. На все его шутки Оливия либо заходилась неестественным смехом, от которого он подпрыгивал, либо вежливо улыбалась, ожидая продолжения фразы. – А у тебя очень интересная тема. Безумно. Сама выбирала?

- С научным руководителем, - ответила Оливия, поджав губы. Он сразу все понял. Ладно преподавателю –  но неужели ей не надоело ходить на его лекции в каждой стране, в которую она переезжала за ним?  Это, впрочем, о многом говорило. Повторно слушать те лекции он  бы ни из какой любви не смог.

- Ну что ж. Все вполне логично.

 – Да я знаю, что ты об этом думаешь, - махнула рукой Оливия с неожиданной горечью. – Но я у него все работы писала по этому роману, и уже почти наизусть его выучила. Я решила, что так будет легче. Все равно ведь мне надо было идти к нему соискательницей, а другую тему все равно будет писать так же скучно, как и эту – они все почти одинаковые.

И вот тут уже потребовалась нешуточная выдержка – удержать челюсть, когда Оливия призналась, что она занимается не тем, чем ей бы хотелось.

- Нет, конечно, я сама решила этим заниматься. Я действительно считаю, что это нужно, - продолжала она, и в голосе Гилберт услышал привычный холод. – Но если бы был выбор, я бы, разумеется, предпочла что-то другое. Я никогда не ставила себе целей заниматься литературоведением.

- А зачем же теперь занимаешься?

Она кинула на него полугневный, полупечальный взгляд. Гилберт спокойно продолжал ждать ответа.

- Я переставала, - Оливия говорила медленно, как будто решая, что ему говорить можно, а что нет. Да, вспомнил он, у него в одном из сценариев была героиня, много лет поддерживающая связь с женатым мужчиной. Она именно так вот строго дозировала любую информацию. – Когда закончила учебу, думала завершить этот этап. Ушла работать в школу. Преподавала танцы, и стиль для девочек. Потом вообще не работала. Но в моей жизни были обстоятельства… В общем, пришлось выбирать, продолжать ли отдаляться от литературоведения или вернуться к нему. И я выбрала вариант, который наиболее меня устроил.

- Я помню, какие у тебя были обстоятельства, - Гилберт старался говорить спокойно, но голос все равно нет-нет, а отдавал сарказмом. – Только запамятовал, как их зовут. Мистер Джек, ты говорила?

- Джон.

- Ах, да. Очень редкое имя.

Оливия бледно улыбнулась, осторожно растягивая в улыбке упрямо сложенные губы.

- И что, неужели это мистер Джон заставил тебя отказаться от карьеры, которую ты так желала, не дал тебе уйти и засадил писать диссертацию по «Улиссу»? С твоей целеустремленностью и знанием того, что ты хочешь?

- Я на многое готова ради любви, - как фразу из фильма, с пафосом произнесла Оливия. И Гилберт вдруг понял, что с ее данными актерское будущее с самого начала было под большим вопросом. Тогда он не понимал этого, а вот сейчас понял. Человеку, который на съемочных площадках давно уже чувствовал себя свободно, как дома, посредственность ее талантов была очевидна. Если только она не нашла бы себе режиссера, которого устроил бы ее набор из трех стандартных интонаций.

- И ради такой любви ты отказалась от всего, что раньше казалось тебе важным, и пять лет уже послушно исполняешь то, что он диктует тебе?

- Мне никто ничего не диктует. Я сама принимаю все решения, - горделиво подняв голову, отчеканила Оливия. Но его не обманешь. Он продолжал смотреть на нее, и она начала осторожно приоткрывать завесу дальше. С одной стороны, ей, разумеется, было неприятно, что он учинил ей такой допрос. А с другой – наоборот, было хорошо поделиться. Как сказал как-то Стивен, услышав, что Оливия вышла в туалет – «кто бы мог подумать, что и у нее есть хоть что-то от человека». – Правда, я все делала , потому что хотела. Когда к нему в Канаду приехала жена, я уехала. И сама решила остаться на курсе, когда он сюда перевелся. А когда я выпустилась, мы чуть ли не год не общались. Но я случайно потом встретила его, когда только родила; я могла бы и не записываться соискателем к нему, но мне так легче, я захотела так.

Их прервали: пришла няня и привела Пенелопу. Тому, как царственно Оливия будет вести себя с няней, Гилберт не удивился. А девочка у нее была очаровательной. Даже не потому, что он обожал детей, а от девочек в аккуратных платьицах превращался в слащавого идиота. Чисто объективно – чудесная девочка. С очень серьезным, взрослым лицом.

- Вся в отца, - бегло ответила Оливия в ответ на его бурные восторги, оглядывая дочь и одергивая и так хорошо сидящее платье. – Видишь? От меня ничего нет. Лицо, волосы, руки – это все его. Он ее обожает.

- Глаза твои.

- Мои, по-твоему? У мужа тоже голубые, ты просто не знаешь.

Гилберт даже не удивился, почему девочка смотрит так взросло. Рядом с Оливией даже собаки лаяли согласно строгому расписанию. Он притащил киндер-сюрпризов, но Оливия не разрешила их подарить. Вытащила игрушки и сунула ей в руки, а шоколадные яйца спрятала в комод.

- Со мной ребенок шоколад не ест, - объяснила Оливия.  – Это папа ей дает, когда меня нет поблизости. Сядут вдвоем и вместе едят свою гадость.

Если что-то и казалось Гилберту странным, так это был благополучный ребенок, которому не давали шоколада. Он чувствовал себя очень глупо – мог бы и догадаться. Девочка спокойно осваивала игрушки, что-то тихо лопоча себе под нос.

- Твой муж тоже травоядн..эм… придерживается палеолитической системы питания?

Его оговорку Оливия заметила и – как это ни странно – тоже улыбнулась.

- Не совсем. Иногда только. Не знаю, как так можно. Я сейчас очень строга к этому. Когда колледж закончила, сорвалась – что только ни ела, до сих пор противно. Но я после родов опять только живое ем, но муж мой несгибаемый совершенно. И ребенка вареным кормит, сколько я ни объясняю. Сам готовит, сам свой мертвяк и ест.

Гилберт мысленно пожелал незнакомому мужику здоровья.

О муже Оливия говорила мало – и писала, кстати, тоже. Гилберт знал, что он врач, и что они познакомились, когда он проводил медосмотр в школе, где она работала. Судя по всему, они не очень много времени проводили вместе – по крайней мере, местоимение «мы» Оливия произносила исключительно редко. У Гилберта же, наоборот, то и дело непроизвольно вырывалось это «мы» - мы снимались, мы ездили, мы думали. И он все думал, что, наверное, лучше говорить «я» - но говорить  «мы» было гораздо легче.

Стремясь показать себя хорошей хозяйкой, Оливия накрыла вечерний чай. Про Лондон, конечно, говорила «твой», но ритуал 5 o’clock tea соблюдала. В коллекционном сервизе с золочеными ручками была какая-то особая вода с серебром – холодная, разумеется. Банан, ананас и виноград, которые он принес, по крайней мере напоминали нормальный полдник.

Оливия все говорила – рассказывала о том, что ей не нравилось в Канаде, потом как ей не нравилось в Калифорнии, потом как она съездила в Лондон, и там ей не понравилось совсем. Гилберт задавал ей вопросы, какие считал нужным – свободно, без опасений. Что стало с ее подружками по модельной студии, с которыми они раньше встречались по субботам. Какие новые увлечения появились у нее за эти несколько лет. Что она думает делать дальше, после защиты диссертации. Вроде бы просто болтал, а в то же время искал, за что бы зацепиться.

А зацеплялся в основном за Пенелопу. Освоив киндер-сюрпризы, она перешла на куклу, которую он принес. Специально советовался со Стивеном, который для своей дочери скупал игрушки крупнооптовыми партиями. Эту он рекомендовал как подходящую – и был прав. Девочка пришла в восторг и упоенно возилась с ней, а потом вдруг подошла и попросилась к Гилберту на колени. После этого говорить стало проще – он слушал Оливию и то и дело отвлекался на то, чтобы предложить кукле ломтик банана или налить в игрушечную чашку воды. Пенелопа поднимала на него глаза и улыбалась, и он все старался сделать еще что-нибудь, чтобы она улыбнулась. Именно в ней и было, кажется, то, зачем он отвечал на то «письмо из небытия», и не спал и волновался и ехал, хотя знал, что ехать не следует. У девочки – на мать действительно не похожей – были те самые ярко-голубые, большие, ясные глаза,  и когда она улыбалась, в них загорался какой-то огонек, и этот огонек он и искал. Он же помнил, что он был когда-то, этот огонек, знал, что он не мог его просто выдумать. Тот самый огонек, которым он заболел, когда наклонился завязать шнурок и увидел, как Оливия склоняется над телефоном. Тот самый огонек, ради которого он когда-то  был готов пойти на что угодно.

А когда Пенелопа опускала глаза на куклу, Гилберт смотрел на Оливию – но в ее глазах огонька больше не было. Как будто несознательно выставив из-под стола свои умопомрачительные ноги, она смотрела на них с Пенелопой и то и дело одергивала ее. «Не ерзай». «Не балуйся». «Не чавкай». «Не испачкай Гилберту одежду». И голос у нее вроде был и не злобный, и не приказной, а какой-то усталый. Спорим, подумал Гилберт, если бы она увидела, как Бобби с Мэтти и Эмили самозабвенно пачкают всю гостиную праздничной пеной из баллончиков, как следует втирая ее в обивку и ковер в неожиданном и очень дружном порыве к креативу с утра пораньше первого января – и с ней бы случился удар или что-нибудь в этом роде.

- А у тебя какие планы на этот сезон? – проговорила Оливия, и Гилберт удивленно поднял голову, когда сообразил, что она чуть ли не впервые задала ему вопрос непосредственно о нем в настоящем времени. – Чем ты планируешь заниматься?

Разумеется, вопрос был не из легких. Впрочем, это было лучше, чем когда люди в лоб спрашивали – «ну, как твой роман»?

Гилберт задумчиво разворошил волосы.

- Планов много. Осенью завершаем франшизу…

- Что-что?

- Ну, «В Тумане». Метеорологическую сагу. Наши фильмы, с которых все началось. Про вампиров, ты наверняка слышала.

- Я не смотрю коммерческое кино.

Гилберт снова почти фыркнул. Не от заявления – от тона, с которым оно было сделано.

- Так его никто не смотрит, когда вот так спрашиваешь, - пожал плечами он. – Все говорят – нет, это несерьезно, вампиры, подростки, фи. Только потом кассовые сборы рекордные и на месяц вперед  билетов нет. – «Шутка не прошла», как говорил их режиссер. Гилберт продолжил дальше, - Потом есть сейчас несколько контрактов, пара неплохих ролей, и сейчас я веду переговоры про сценарии, пока только два активных сейчас. Еще были мысли у нас о продюсировании, но пока об этом рано делать какие-либо выводы.

- Ты продюсер? – удивилась Оливия.

Гилберт вздохнул.

- В том числе, да. Можно и так сказать. Исполнительный. Ко мне попал однажды один сценарий, и я… Впрочем, ладно, это детали.

Действительно; когда он начинал говорить о себе помногу, Оливия только и ждала, чтобы вставить свои комментарии. Длинные монологи, произносимые не ею, ей по-прежнему не нравились.

- Ты стал таким успешным, - протянула Оливия, облокачиваясь на руку. У нее был такой томный вид, что Гилберта вдруг охватило желание передразнить ее. Правда, его останавливало то, что он не очень понимал, искренне ли она говорит или пытается играть. И то, и другое  у нее получалось довольно странно.- Тебе так идет. Вроде бы ты такой же, как и раньше, и в то же время совсем другой.

- Да? Я как-то не задумывался, - он пожал плечами и долго смотрел на то, как она разглядывает его, опершись идеальным лицом на безупречную руку и трепетно взмахивая ресницами. – Ты тоже стала совсем другая. Хотя вместе с этим и не изменилась.

- Я изменилась к лучшему, - с неожиданным жаром заявила Оливия, а Гилберт невзначай подумал, а что будет делать, если сейчас она попросит его помочь ей вернуться в карьеру модели или, может, актрисы. Когда-то она, помнится, не сомневалась в своем успехе на обоих поприщах. В принципе, он очень даже мог теперь кого хочешь куда-нибудь пристроить – он, правда, никого  пока не пристраивал, но был уверен, что это в его силах. Что отвечать ей на его просьбу? Просто согласиться, просто отказать? Перебить ей золоченую посуду с воплями о загубленных днях золотой юности? Броситься к ее ногам с воем «для тебя все, что угодно, о свет очей моих?»

- Мне так грустно, что мы с тобой все эти годы совсем не переписывались, - продолжала Оливия, выводя в воздухе круги ногой в блестящей, как у Золушки, туфельке на высоченной шпильке. Гилберт впервые видел, как подобную обувь носят дома – все его знакомые женщины сбрасывали каблуки, едва ступив на порог. Круговые движения Оливии были изящны и действовали гипнотически. – Что мы не делились новостями, и совсем не встречались. Я на днях пару раз вспоминала, как мы с тобой иногда проводили время – и мне с тобой было так приятно. Очень жаль, что мы как-то потерялись с тобой сейчас.

Пенелопа сидела теперь на ковре в гостиной и строила кукле то ли кроватку, то ли домик, то ли еще что-то высокотехнологичное из коробок, каких-то тряпочек и мягких игрушек. Хорошо хоть у нее оказались все-таки какие-то игрушки – Гилберт уже подумал, что от матери, которая не дает ребенку шоколада и теплой воды, всего можно ожидать. Любое жилище, где, например, обитал Бобби, или Мэтти, или Эмили, тут же покрывалось ровным слоем игрушек за минимальный отрезок времени.

Гилберту было жалко, что она ушла. С девочкой на коленях было как-то спокойней, по-настоящему. А сейчас они с Оливией сидели друг напротив друга, и она смотрела на него своими большими, льдисто-голубыми глазами. Гилберт очень жалел, что вместо этой архиполезной серебряной воды нельзя по-простому взять и попросить у нее чаю.

- Вряд ли могло выйти иначе, Оливия.

- Я понимаю, конечно, - опустив глаза, она только изредка бросала на него взгляды, красиво взмахивая своими ресницами. Гилберт вспомнил, как тень от этих ресниц лежала на ее щеках, когда она спала. Впрочем, он так редко видел ее спящей, всего несколько раз – она так мало спала по сравнению с ним, и он всегда чувствовал себя слабым по сравнению с ее неукротимой, холостой энергией. – Мне сейчас очень грустно вспоминать, как все вышло. Кажется, я могла обидеть тебя?

- Это…одна из возможных дефиниций.

- А сейчас? Ты меня простил? Столько времени прошло. Или я по-прежнему перед тобой как виноватая?

Гилберт с тяжестью подумал, как долго еще до сегодняшнего вечера, ждать и ждать. Столько еще ехать, разговаривать и думать; устало потер глаза и тоже облокотился на руку.  Посмотрел какое-то время на нее – безупречно красивую, идеально ухоженную, с нежными морщинками у смягчившихся глаз, в которых он по-прежнему искал то, что когда-то увидел.

- Что вот ты хочешь, чтобы я сейчас ответил тебе, Оливия? К чему ты клонишь?

Она как будто оробела. Вот это было приятно. Робеющую Оливию он помнил. Иногда, когда кто-то из незнакомых людей ей сильно нравился, она робела, розовела, начинала трогательно запинаться. За робеющую Оливию он, кажется, и был тогда готов идти в огонь и в воду.  Перед ним она не робела никогда, конечно. Включала свой царственный, покровительственный тон и смотрела свысока. Для того, чтобы она оробела, нужно было быть для нее кем-то особенным. Он таким никогда для нее не был.

- Мне хочется, чтобы мы время от времени встречались, - чуть покраснев, проговорила она. О да, трепет ресниц такой длины мог покорить, наверное, кого угодно. Предложить ей, что ли, сняться в рекламе туши?

- Зачем?

- Ну как зачем? Мы же друзья. И… мы столько можем друг о друге вспомнить. Мне бы очень хотелось проводить с тобой время. Ты не такой, как все.

- Я теперь занятой человек.

- Разве?

- Очень, - он несколько раз кивнул, собираясь с мыслями. – А ты – замужняя дама.

- А мой муж то и дело на дежурстве, - ответила она с готовностью. – Его иногда по двое суток нет. Уж не знаю, что он там делает в своей больнице. Вот и сегодня его всю ночь не будет.

В животе стало холодно от ее слов. Хорошо, подумал Гилберт, что у него сегодня не просто встреча, а встреча за ужином. Так бы совсем оголодал.

О том, что на сегодняшний день у него назначена встреча, он сообщал Оливии еще на этапе письменных переговоров. Думал подчеркнуть свою значимость, конечно – и на всякий случай оставить себе предлог не остаться, если она пригласит. Иногда он убеждался, что ему не зря говорили, что он не так глуп, как себе кажется.

Сейчас о том, что он писал, Оливия, разумеется, забыла и долго ахала, когда он сказал, что должен уходить. Даже Пенелопа, кажется, тоже расстроилась. Не отпуская куклы, уже полностью раздетой, с одной туфелькой, потянулась к нему прощаться.

- Она всегда скучает по папе, когда он на дежурстве, - объяснила Оливия, после всех своих «не лезь к Гилберту», «Отпусти Гилберта» и «Гилберт торопится, не докучай ему».  – Со мной ей не так интересно, как с ним.

Гилберт не удержался и снова мысленно пожелал незнакомому  мужику здоровья.

- Был рад тебя видеть, - сказал он, церемонно пожимая протянутую руку. – Желаю тебе удачи. И я очарован твоей дочерью, правда. У нее совершенно точно твои глаза.

Оливия молча кивнула, смотря ему в глаза, будто в ожидании чего-то. Он спокойно отвечал на ее взгляд, и тоже все ждал, чтобы она сказала то важное, о чем думала, и пытаясь предугадать, как ему захочется ответить.

Рука у нее была холодной. Правда, она стояла в саду в маечке и не мерзла. А он уже подумал, как хорошо, что у него в машине джинсовка с какого-то бородатого года.

- Это мой телефон, он личный, - он так и не дождался ни важных, ни каких-то еще фраз, поэтому стал торопиться, будто не замечая ее чуть недовольного смущения. – Периодически я меняю его. Самое главное – это никому, никому его не давать.

- Спасибо, что ты приехал, - кивнула Оливия, жадно схватив листок с его данными. – И за все гостинцы. И вообще.

- Не за что, - Гилберт по-дружески чмокнул ее, ткнувшись носом в пшеничные волосы. Тяжело, как после бега, перевел дух. – Да, кстати, меня просили привет передать для тебя. Стивен, помнишь? Мой друг, лысенький такой. Он приезжает на днях, вместе со всей командой. Мы в отпуск собрались. Я ему про тебя рассказал. Он просил тебе передать, что так и не спился в подворотне за мусорным баком, как ты ему предсказывала.

Не удержался-таки он укола напоследок, когда уже садился в машину. Впрочем, Оливия, кажется, не поняла, что это был укол. Видимо, не помнила даже половины из того, что когда-то ему говорила, впиваясь своими кристалльно-голубыми глазами. Может, поэтому так и настаивала на следующей встрече; может быть, поэтому так и просила дать ей его телефон.

Может, поэтому он и дал его. Гилберт так и не понял.

 

Дождь снова лил, и он опять заснул на гостиничной кровати, свернувшись клубком. Его разбудили вопли: Альберт и Сэм исполняли в караоке песенку из «Титаника». Стивен тем временем дискутировал с Ноткером Заикой. «Ты? Смотрел «Титаник» и не рыдал? Не, ну это ладно… И на «Спасти рядового Райана» не рыдал?... И на «Хатико?» Тварь бесчувственная, Ноткер, вот ты кто».

Гилберт уткнулся носом в жестковатую подушку, смаргивая остатки сна. Кэн в соседней комнате разговаривал по мобильному телефону. «Гилберт? Да с ним все окей вроде. Спит без задних ног, как всегда. У него телефон сдох, Стивен всю батарейку выговорил. А у тебя как? А Мэтти? Передавай ему привет. Слушай, мы тут подумали»…

Гилберт вдруг вспомнил, как хорошо ощущалось, когда на все дела можно было говорить «мы». Он ведь потом и на встрече все не мог остановиться, все говорил «мы» да «мы» с таким упоением, как будто всем назло. Он так привык, что временами даже не замечал этого. Что-то было такое настоящее в этом местоимении, чего не хватало остро и невосполнимо.

Прошло еще несколько дней, и он все-таки принял решение.

Они лежали в ночи со Стивеном под очередной палаткой, и Стивен говорил об Эмме. Он каждую ночь говорил об Эмме. О дочке он говорил все время, и днем тоже, и по вечерам – рассказывал всякие ее проделки, изображал, показывал всем и каждому ее фотографии в телефоне. А стоило остальным заснуть, как Стивен начинал говорить Гилберту об Эмме. Сбивчиво, бегло, перескакивая с места на место, как в кресле у психоаналитика, начинал и никак не мог закончить какой-то неизвестный и непонятный Гилберту спор.

Стивен, правда, не уточнял, что Гилберту понятно, а что нет из его потоков сознания, выливавшихся каждую ночь. Ему, кажется, просто было необходимо наличие слушателя. Поэтому они и валялись ночь за ночью за палаткой, и Стивен говорил, а Гилберт молчал. Отвечал что-то, что думал, когда требовалась его реакция, и снова принимался слушать, пытаясь найти ответы сразу на все вопросы – о Стивене с Эммой, об Оливии, ее муже и любовнике, обо всех тех людях, о которых он думал так часто, что они как будто постоянно присутствовали где-то рядом, и хоть он и не видел их, но безошибочно чувствовал, что они есть.

- Послушай, дальше убегать не имеет смысла, - сказал он Стивену очередной ночью – после того, как принял решение. Пару дней дал ему вылежаться, проверял, правильное ли. Еще на пару дней готов был отсрочить его исполнение, чтобы не выглядело прихотью. С решениями, когда они правильные, можно и не торопиться. – Отдохнули, подурачились – и хватит. Хорошенького понемножку.

Стивен замолчал, и Гилберт неожиданно подумал – как хорошо, когда есть кто-то, с кем можно молчать и не надо бояться повисших пауз.

- А я все гадал, на сколько тебя хватит, - Стивен ничуть не удивился. – И ты мои ожидания, надо сказать, намного превзошел.

- Я люблю удивлять, - съязвил Гилберт, но Стивен, конечно, по голосу понял, что его одобрение он принял с облегчением. Гораздо труднее было бы, если бы по пунктам пришлось все объяснять. – Подбросите меня до ближайшего аэропорта?

- Нет; бросим в степи – и иди пешком, раз ты такой умный, - Стивен вздохнул и долго о чем-то думал. – Тогда уж до ближайшего международного.

- Что, неужели решил послушаться моего совета и эмигрировать в Австралию?

- Пошел на фиг, Гилберт.

- Есть пойти на фиг, сэр.

О мотивах их раннего возвращения никто не расспрашивал. Не понял причины только Ноткер Заика – правда, от него никто и не ожидал. Даже Кэн, и тот философски отнесся к тому, что до второго океана они решили доехать как-нибудь в следующий раз.



Источник: http://robsten.ru/forum/61-1636-1
Категория: Фанфики. Из жизни актеров | Добавил: MonoLindo (02.11.2014)
Просмотров: 153 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 5.0/6
Всего комментариев: 1
avatar
0
1
очень надеюсь, что он решил вернуться к Брукс
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]