Фанфики
Главная » Статьи » Фанфики. Из жизни актеров

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


"Опять не могу без тебя" Глава девятая. Часть 2

Прощание кажется внезапным даже тогда, когда заранее известно о его неизбежности; и сколько бы  ни готовился к нему, оно всегда застает врасплох.

Бруклин, во всяком случае, никак не ожидала, со скольким придется прощаться посвежевшим летним вечером, когда они вместе с Гилбертом и Кэном в последний раз приехали на вручение ежегодной премии,  и прощание со всем, что значила для нее сага «В тумане», стало настоящим и неизбежным.

World Global Awards каждый год вручались фильмам, победившим в зрительском голосовании в Интернете и снискавшим особую любовь в разных странах. Их фильмы последние пять лет неизменно брали добрую половину наград, намного опережая остальных соперников,  и для Бруклин, Гилберта и Кэна было уже традицией, что летом, с разных съемок или с одних и тех же,  они непременно собирались в концертом зале Лос-Анжелеса и поднимались за своими статуэтками — сначала по очереди, а потом все вместе, благодаря собравшихся у сцены и у компьютеров за то, что, несмотря на постоянно растущую конкуренцию, зрители снова выбрали их историю и их героев.  А этот год был для них последним - в этом году, помимо  обычных номинаций, им предстояло получать почетную награду «Любимый фильм на все времена». Данная награда считалась особенно почетной, и  ее вручали не каждый год, а только когда организаторы и зрители считали нужным выделить исключительное признание какого-то проекта. На сей раз это был именно их случай — потому что сага «В тумане» называлась самой любимой сагой по всему миру уже который год, и потому, что больше фильмов саги «В тумане» никогда не появится.

Сегодняшняя церемония должна была стать праздником для всех, кто был связан с этим проектом, их личным триумфом, плавно подводящим к окончательному прощанию.

Но Бруклин никогда до этого дня не задумывалась, каково было отпускать Сагу тысячам живших ею людей, и не представляла себе в деталях, что этот конец мог означать для нее. И не была уверена, что хотела себе представлять.

Фанаты фильмов, музыкальных групп или актеров – тяжелое и противоречивое явление, но Гилберт, Бруклин, Кэн и вся их команда всегда старались видеть в нем достоинства, а не недостатки. Трудно отвечать обожанием на обожание, когда в ночи после 20 часов работы визжащая толпа набрасывается на тебя, дергая за одежду и слепя глаза вспышками. Но необъяснимая и отчаянная преданность, с которой каждый день приходилось сталкиваться всем, кто работал над сагой «В Тумане», мало кого оставляла равнодушным. Иногда казалось, что они выброшены на арену, и за ними, не беря во внимания их чувства и желания, наблюдает кровожадная, полудикая толпа, жаждущая только хлеба и зрелищ. А иногда незнакомые, нередко живущие на другом конце земного шара люди говорили или делали что-то такое, от чего по-хорошему, по-настоящему перехватывало дыхание, и казалось, что что бы ты ни говорил им, они все равно до конца не поверят, что ты можешь их понять – и становилось приятно, неудобно и немного грустно.

А сегодня грусти было больше, чем всего остального, потому что сегодня все было в последний раз.

Когда вместо официальной красной дорожки их машина – по заранее утвержденному плану – подъехала к фанатскому сектору, там не царило обычной стадионной шумной неразберихи. Наоборот – после первых приветственных возгласов, последовавших после  появления Бруклин, Гилберта и Кэна из машины, толпа ожидающих людей неожиданно затихла. Втроем они украдкой переглянулись, удивленные непривычной тишине, и так и стояли вместе со своими притихшими сопровождающими. Потребовалось какое-то время, чтобы понять, что фанаты, в отличие от всех прошлых мероприятий, сегодня стояли стройными, продуманными рядами, и каждый из них держал в руках одну и ту же небольшую самодельную табличку.

Те несколько мгновений тишины, пока актеры пытались понять, что происходит, послужили собравшимся сигналом.

Ритмично и дружно, как будто после многократных репетиций, стоящие в огороженных секторах люди начали аплодировать. Никто не  тянул плакаты для автографов, никто не просил сделать совместную фотографию – все только хлопали и скандировали «спасибо», все то время, пока Бруклин, Гилберт и Кэн вместе со своей ошеломленной свитой проходили между рядами. «Thank you for the Saga», было написано у всех фанатов на майках; «Thank you for the Saga», было написано на плакатах и транспарантах, которыми они всегда украшали свои заграждения; «Thank you for the Saga», было написано на каждой табличке. Бруклин, Гилберт и Кэн дошли до конца дорожки и обернулись, не зная, что им делать дальше; фанаты все скандировали им «Спасибо», и по инерции они тоже стали хлопать вместе с ними. А потом увидели, что каждая табличка была прикреплена к воздушному шарику. Когда взаимные аплодисменты начали иссякать, каждый, кто держал шарики с табличками, по чьей-то неслышной команде отпустили их, чтобы они улетели в небо.

Бруклин все пыталась посмотреть на то, как они летят, но шарики очень быстро исчезали из поля зрения, и вечернее солнце яркими оранжевыми лучами заслоняло почти весь обзор. Глаза заслезились из-за того, что она смотрела против света, но разноцветные шарики, и неожиданные таблички, и яркий, праздничный закат были такими красивыми, такими искренними,  такими прощальными, что ей не хотелось отводить взгляд.

 Прощание фанатов и было тем, что задало настроение этого вечера. Все постоянно говорили слова благодарности саге, постоянно подчеркивали ее особое влияние даже на тех, кто не был связан с нею напрямую; когда Бруклин, Гилберт и Кэн сидели в зале, к ним постоянно подходили коллеги и поздравляли их, как будто это был вечер их бенефиса, а не общее вручение наград. И несмотря на всеобщую радость и несомненный триумф их проекта, Бруклин не могла отделаться от горького привкуса, который сопровождал каждую речь, каждую номинацию, каждую шутку ведущего. Это все было в последний раз — и «Лучшие актер и актриса», и «Лучший друг среди персонажей», и «Лучший поцелуй», и «Лучший фильм», и «Самый счастливый финал»; и то, как они держались рядом друг с другом за сценой, ожидая объявления победителей, и как Кэн посвящал свою награду своим друзьям и по просьбе публики проделывал на авансцене коронные акробатические номера своего персонажа, а Гилберт смущался, когда ему снова вручили статуэтку главного секс-символа, неуклюже шутил и посвятил этот приз своим конкурентам, а потом не мигая смотрел на нее, пока она, запинаясь, пыталась воспроизвести с начала до конца свою подготовленную сумбурную речь.

 

«Мы поговорим об этом позже», - сказал Гилберт, и хотя Бруклин не думала об этом позже, страх от исхода вечернего разговора сидел у неё внутри беспокойной непрекращающейся дрожью.

А потом позже наступило, и они поговорили — своих обещаний Гилберт не нарушал. Как всегда с ним, они сели друг напротив друга на его кухне, спокойно и по-взрослому стараясь разобраться в очередном препятствии. Гилберт не кричал на нее, не предъявлял претензий, не давил на нее  и не упивался ее виной.

Только его тетради и компьютер снова были в его доме, а не в ее.

И на следующее утро Бруклин уже знала, что он никогда ее не простит.

Даже не потому, что, стоило им только начать наконец чувствовать себя семьей,  как она умудрилась сразу же крупно обмануть его такое родственное доверие.

Даже не потому, что она раскрыла перед ним все свои секреты, и только рассказав их, поняла, какой ошибкой было так долго скрывать от него то, что было важным.

Даже не потому, что она поставила под угрозу все, что они старательно возводили все это время,  а теперь его имя тоже будет надолго связано с ее скандалами, клеймом и глупостью.

Просто гром, которого она боялась, наконец прогремел над нею, и судьба очередной издевкой заставила Бруклин совершить именно то, за что Гилберт никогда не сможет ее простить.

«Я сделаю это, когда допишу роман», - всегда говорил Гилберт.  «Отправлюсь в отпуск, когда допишу роман». «Подумаю о режиссуре, когда допишу роман». «Когда я допишу роман, я буду спать, сколько хочется».

И Бруклин так ждала того дня, когда он придет и скажет, что дописал его. Знала, как его роман важен ему, и старалась помогать ему, когда особенно тяжело становилось сочетать их ритм жизни и его бесконечную и не видную никому работу. Старалась брать пример с его терпения и работоспособности. Заранее восхищалась написанным текстом и втихаря гордилась Гилбертом, как будто имела какое-то отношение к тому, что несмотря на все препятствия, он смог довести до конца свое трудоемкое, невидное и ответственное дело.

Потому что Гилберт ведь почти дописал его — еще вчера, проснувшись, он, как обычно сонный и по-утреннему медленный, пересказывал ей, что его агентша полностью договорилась по поводу первого тома, и ему впервые предстоит отослать полный текст всей трилогии и вообще впервые выпустить свою работу со своего компьютера.

Даже сегодня, когда им пришлось так некстати выяснять отношения, Гилберт работал - это была ночь, когда он собирался впервые отправить финальную версию своего романа агенту, редактору и корректору. Все было на редкость правильно и привычно — они разговаривали, и его включенный ноутбук, в котором хранились все его тексты, тихонько пыхтел на столе между ними, ожидая, когда Гилберт сможет к нему вернуться.

Она пыталась объяснить, что произошло, и ей пришлось рассказывать ему с самого начала, безнадежно затягивая этот непростой разговор. И Гилберт слушал ее; задавал вопросы, спрашивал о последствиях, и ему не было все равно — может быть, и неприятно, но не все равно.

Они разговаривали, и Гилберт верил ей — может быть, не до конца, но верил. Она объясняла ему, и он понимал — может быть, не до конца, но понимал. И они не ссорились — может быть, расставались, но не ссорились.

А потом Бруклин взмахнула рукой, задела стопку его бумаг — и его чашка, больше похожая на ведро, залила горячим чаем  его компьютер, внутри которого был роман. Роман, который он дописал и еще никому не успел отправить. Роман, который он писал много лет и который мгновенно исчез, сгинув в вышедших из строя деталях и намокших электронных схемах.

В фильме это было бы долго. В замедленной съемке была бы видна траектория падения чашки, и как они оба поворачивали голову на звук, и как чай обрушивался горячей волной точно в середину клавиатуры. А на деле все произошло за одну секунду. Они с Гилбертом одновременно дернулись, пытаясь поймать падающую чашку, но было поздно.  Он ахнул и попытался вытащить компьютер из лужи, но было поздно. Она схватила салфетки, но было поздно, и когда она осознала, что натворила, и начала оправдываться и пытаться извиниться, заикаясь и всхлипывая, было поздно. Хоть и зная, что извинения не помогут, Бруклин что-то говорила, пыталась объяснить, что она не нарочно, и никак не могла замолчать, потому что пока она говорила, все будто бы было еще по-прежнему между ними. А потом она замолчала, и всё закончилось – больше  не слушая ее, Гилберт  приподнимал из чайной лужи ноутбук; он дотрагивался до него бережно, как до больного ребенка, и в его глазах отражалось синее мерцание слепого экрана.

Компьютер уже давно истошно запищал и погас. На мониторе установился безжизненный синий фон с какими-то белыми строчками.

И конечно, Гилберт с Бруклин больше не разговаривали. 

 

- Все так быстро превращается в память,  - вздохнул Кэн, когда они ожидали за кулисами своего последнего появления на World Global Awards. Желая еще больше разгорячить фанатов, ведущий затягивал приветственное слово, и с каждым его словом ожидание становилось все томительнее. Чтобы справиться с волнением, Кэн делал выпрыгивания, и Бруклин казалось, что его лицо то включают, то выключают перед её глазами. -  Казалось бы, совсем недавно мы с вами стояли здесь в первый раз. Бруклин торопилась кормить ребенка, а меня сопровождал отец, как несовершеннолетнего.  Гилберт, правда, был примерно таким же сонным.

- Конечно, - мотнул головой Гилберт. - Когда все начиналось, вы двое были еще детьми, а я-то был уже мужиком.

- Да, - Кэн снова вздохнул и протянул Бруклин пачку бумажных платков, которую последние пятнадцать минут они передавали друг другу. Правда, Бруклин, в отличие от Кэна, простужена не была. - И что? Ребенок идет в школу. Отец в каждом разговоре упрекает меня, что я совершеннолетний. А у Гилберта в компьютере вместо одной папки с черновиками хранится... Сколько у тебя там?

- Трилогия на девяносто авторских листов, - тем же ровным голосом ответил Гилберт, но не удержался и гордо подбоченился.

Кэн с ужасом попытался осмыслить эту цифру. Один лист – Бруклин недавно узнала – считался за двадцать две обычных страницы.

- Даже не верится, что все прошло так быстро. Раньше я не ценил.

- Ну так всегда бывает. «Хорошо там, где нас нет. В прошлом нас  уже нет, и оно кажется прекрасным».

Кэн отвел глаза от щели в кулисах и завистливо вздохнул.

- Гилберт, ты так иногда формулируешь! Мне приходится вспоминать, что зависть – грех!

- Это не я. Это Чехов. Он русский.

«Готовы ли вы в последний раз увидеть их вместе на этой сцене?» - надрывался ведущий, хотя любому было понятно, что публика готова с самого начала, и с самого начала уже была доведена до нужной кондиции.

- Жаль, - снова вздохнул Кэн, наблюдая, как Бруклин выбрасывает в урну то, что осталось от  платков. - Жаль, что все так получается. Мог быть такой важный, хороший  день, который люди могли бы запомнить как праздник.

- Они и запомнят его, как праздник, - пожал плечами Гилберт, проверяя молнию на брюках. У него то и дело расстегивалась ширинка именно тогда, когда его фотографировали, и он всегда очень этого стеснялся.

- Ну да. Ты посмотри на нас.  Я хочу залезть подальше на чердак и не выходить оттуда никогда. Вы с Брукс целый день как в воду опущенные. Один другого краше. Что-то не очень мы с вами подходим на вечно счастливых и безотказно довольных героев на пороге хэппи-энда.

- Мало ли, что у нас на уме, - возразил Гилберт твердо. - Мало когда это имело меньшее значение.

Они уже стояли у выхода, готовые появиться на виду у остальных. Залу впервые показывали трейлер последнего фильма, и зрители затихли, как перед раскатом грома. От накалённых эмоций было видно, как вибрирует воздух.

- Конечно, мы с вами не вечно счастливые. Не вампиры и не герои. Мы полностью завязли каждый в собственном дерьме, а сегодня самый неудачный день, который можно было выбрать для всех этих маскарадов. Но нам с вами это совершенно не важно. Это не наш день, а их, и не наш триумф, а их праздник. Это они радуются ему, и радуются ему из-за нас. Потому что мы сняли сказку, а им захотелось в нее поверить. И уже не важно, что мы-то с вами прекрасно знаем, что не бывает на свете ни такой любви, ни таких историй, ни таких хэппи-эндов. Да и они, может, тоже прекрасно знают — только сейчас им не хочется это знать, а хочется верить в то, что они почувствовали, увидев наши лица. Они бы благодарили сейчас любых людей, которые могли оказаться на нашем месте, но так вышло, что они полюбили нас, и  на нас сейчас лежит ответственность за их веру в чудо, в любовь и в прочую мишуру, и мы не имеем права разрушать эту веру.  И наша работа сегодня — чтобы они ушли счастливыми, потому что это то, что они ждут, когда видят наши лица. Даже если они скоро забудут их, и вообще не вспомнят, кто мы такие — на сегодня сказка должна остаться счастливой, что бы с нами ни происходило. И если со своими проблемами мы ничего сделать не можем — то со сказкой можем, и нужно пользоваться этим, потому что это далеко не всегда случается.  Поэтому пусть думают, будто мы тоже счастливы. Будто мы тоже, как и они, верим в чудо и считаем реальным этот несуществующий хеппи-энд.

Они так и сделали. В последний раз  втроём взялись за руки перед выходом на сцену. В последний раз слушали, как замирает и наполняется визгом зал перед перечислением их имён, в последний раз вышли навстречу оглушительному восторгу, которым захлебывалась публика. В последний раз они приняли из рук ведущего свои награды и увидели отражение своих чувств в глазах друг друга; уловили, как накален воздух вокруг от всеобщего восторга, и в последний раз разделили этот восторг. А потом вышли на край сцены и отпустили вверх шарики, к которым, по примеру встретившего их флешмоба,  прикрепили таблички: «Thank you for the Saga».

Под вопли зрительного зала шарики быстро исчезли под потолком, затерявшись в ослепляющем свете прожекторов и софитов.  А они постояли ещё на сцене, взявшись за руки, и прощались со зрителями, с вручением этой премии, с сагой «В тумане»,  наполнившей пять уходящих лет, пока зал кричал от безымянной смеси небывало ярких эмоций и восхищался той атмосферой праздника, который этим вечером они смогли не упустить.

Им, разумеется, поверили — потому что народ хотел верить в них, и потому, что они хорошо умели выполнять свою работу. Бруклин даже слегка завидовала им — этим собравшимся в зале счастливым девочкам, которые, наверное, отдали бы так многое за то, чтобы оказаться на ее месте. Ей бы тоже хотелось поверить в существование какого-то рубежа, после которого начнется счастливая жизнь, полная удач, и жить с верой в счастливый конец, которого дождутся все окружающие. Но надеяться на это она себе уже не позволяла; и оставалось делать вид, что все хорошо, мечтая не сорваться раньше, чем камеры возьмут общий план вместо крупного.

***

Новую жизнь обычно начинают с понедельника, с первого числа или же с Нового года; Бруклин не была оригинальной и дала себе зарок, что ее новая жизнь начнется с восемнадцатого дня рождения.

Восемнадцатилетие пришло неожиданно. Еще недавно оно казалось недосягаемым, как горизонт, рубежом, после которого жизнь виднелась в абсолютно розовых красках. А потом восемнадцать лет исполнилось, а разницы никакой не было. Горизонт не приблизился, и розовых красок тоже не прибавилось. Прибавился только возраст — но кто о нем думает в восемнадцать лет?

Первое, что сделала Бруклин после совершеннолетия — взяла на себя управление своими счетами. Не то, чтобы она опасалась за свои сбережения, но говорить «я ни от кого не завишу» казалось невероятно круто. К тому же состояние ее счетов ее никогда раньше не беспокоило. На бензин и прочие расходы хватало квоты кредитки, которую они делили с Брендоном; откуда Нэнни берет еду, Бруклин интересовало мало, а карманные деньги ей были почти не нужны. Карманные деньги нужны только тем, у кого есть друзья. У кого бурная социальная жизнь, требующая постоянных расходов. А у  Бруклин не было друзей и не было социальной жизни. В свободное время она сидела у себя в комнате, наглухо закрыв дверь, а деньги тратила на нитки для вышивания,  книги и сигареты. Все это с лихвой покрывала статья «на бензин».

Вторым ее совершеннолетним поступком был отъезд из материнского дома. Бруклин сделала это непосредственно в день рождения; пока мать была на съемках, собрала  в коробки свои вещи и уехала, и радости в этом не было — только какая-то осознанная обреченность. Мать не перезвонила ей, и уж, конечно, не огорчилась, когда приехала домой и поняла, что особняк остался пуст. Вместе с  восемнадцатилетием Бруклин автоматически заканчивался и контракт, заключенный матерью с Нэнни, которой уже были даны прекрасные рекомендации и почти подтверждено новое место - и вечером, устраиваясь в необжитой квартире, Бруклин изо всех сил старалась не думать, что она впервые остается по-настоящему одна.

Когда отношения с матерью не заладились впервые, Бруклин не помнила. Ей вообще казалось, что так было всегда. Когда-то маленькой она ждала маму с работы, и они с Брендоном выбегали ей навстречу, но Аврора торопливо целовала их и уходила в свой кабинет учить текст для очередной роли. Когда-то Бруклин и Брендон пытались рассказывать ей, что они делали в ее отсутствие, совали ей в руки свои рисунки, но она слушала вполуха, скользила по ним взглядом и выговаривала им за то, что Брендон опять вымазан в краске, а Бруклин снова вышла к ней растрепанной. Со временем они уже не так спешили к ней, когда она приходила домой, а когда Нэнни предлагала им смастерить маме подарок, встречали ее предложение без особого энтузиазма. Особенно легко приспособился к положению дел Брендон.  Ему, по большому счету, всегда было все равно. Он не обижался на мать, когда та игнорировала их просьбы прийти на школьные праздники и приехать на дни рождения, и не закатывал ей истерик, требуя внимания. Брендон для мамы всегда был удобным сыном. Серьезный, прилежный и спокойный, он молча наблюдал все, что происходило вокруг него, и редко когда доставлял проблемы. Если он что-то просил, его просьбу легко было выполнить. Новые книги, дорогой микроскоп,  дополнительные занятия, перевод в новую, более сильную школу — Брендон быстро уяснил, что у мамы очень легко получить что-то, что можно купить за деньги. И маму это устраивало. Обговорив с Нэнни целесообразность той или иной Брендоновой просьбы, мама чаще всего выполняла ее и чувствовала себя вполне удовлетворенной.

Бруклин была неудобной дочкой — она и сама это знала. Так же мудро, как Брендон, смириться с тем, как обстоят дела, она не могла, а потому с детства доставляла маме проблемы. Сначала всячески досаждала ей своим вниманием — приставала, просила играть с нею, без спроса звонила маме на съемки и не давала спокойно уходить на работу, с криками умоляя уйти попозже. Когда стала старше, начала всячески стараться привлечь ее внимание — плохими оценками, эпатажным поведением — тем более, что в школе отношения не складывались ни с учителями, ни с одноклассниками, и предлогов было море. Был период, когда Бруклин даже нравилось, что мать злилась — по крайней мере, это заменяло вежливую и безразличную холодность, которая ценилась у них дома. Потом она наконец устала, что как бы она ни старалась угодить матери, ей все равно не удается — было такое впечатление, что сколько бы усилий она ни прилагала и что бы она ни делала, мать все равно никогда не оценит.   И Бруклин начала мечтать, как она сможет доказать матери, что та ошибалась. Что она сможет сделать что-то, что мать не сможет не признать как ее заслугу. Что станет писательницей, думала Бруклин, открывая новую нарядную тетрадь — красивые канцтовары были одной из ее немногих статей расходов. Что станет актрисой, мечтала она, украдкой повторяя движения материнских героинь в телевизоре. Или поступит в колледж и заведет много друзей — у Авроры подруг не было, и у отца тоже, и быть частью какой-то большой дружной компании казалось Бруклин непременной частью успеха.

А потом она услышала разговор отца и Нэнни. С отцом они общались довольно регулярно, и как-то, когда Нэнни приехала забрать Бруклин и Брендона после выходных в его доме, отец неожиданно решил рассказать ей о причинах, которыми объяснял постоянные скандалы, случавшиеся между Бруклин и Авророй. То, что Бруклин, сидевшая на лестнице, все слышала, отец не знал. И тоо, что он говорил о бывшей жене с большим сочувствием, чем к ней, дочери, тогда обидело Бруклин не меньше, чем все остальное.

Отец у них с Брендоном был один — мамин единственный муж. Брендон даже утверждал, что помнит, как они с матерью жили вместе. Бруклин всегда заявляла, что он выдумывает; когда родители расстались окончательно, ей было два года, а Брендону — три.

В отличие от матери, с отцом у них в семье были отношения весьма ровные; он жил в получасе езды от детей и вполне принимал участие в их жизни. Брендон и Бруклин с детства знали, где живет папа и когда они в следующий раз увидятся с ним; мать не любила, когда он приезжал к ним в дом, поэтому чаще они встречались в его доме или в городе, после того, как у отца появилась новая семья. В сущности, сейчас, когда она думала о детстве, она говорила себе, что отец был у них не более приходящий, чем мать. Как будто мать развелась не только с ним, но и с детьми тоже. 



Источник: http://robsten.ru/forum/61-1636-1
Категория: Фанфики. Из жизни актеров | Добавил: MonoLindo (13.10.2014)
Просмотров: 139 | Комментарии: 3 | Рейтинг: 4.6/9
Всего комментариев: 3
avatar
0
3
Как плохо детям без внимания взрослых! Особенно матери. И как же это важно для девочки!
avatar
2
2
Бруклин с детства привыкла к одиночеству.
avatar
1
1
Как грустно, когда в семье нет мира и мама сосредоточена на себе, тоже несчастная, наверное.
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]