Фанфики
Главная » Статьи » Фанфики. Из жизни актеров

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


"Опять не могу без тебя" Глава девятая. Часть 3

Мать Бруклин и Брендона была дочерью немецкого предпринимателя Андреаса Миллера, приехавшего в штаты открывать очередной филиал своей международной, на редкость преуспевающей компании. В Германии у него была одна семья, а в штатах - другая. Точнее, не семья, а его секретарша с прижитой дочерью. Прижитой дочерью и была Аврора. Отец полностью обеспечивал обе семьи, и Аврора никогда ни в чем не нуждалась. И тем не менее с раннего детства приняла решение сделать все, чтобы ни в чем не походить на своих родителей. В отличие от своей матери, вполне заурядной офисной служащей, на собеседованиях с которой обычно обращали внимание на ее декольте больше, чем на резюме, Аврора прекрасно училась в школе, слыла талантливой и разумной и умело использовала все ресурсы пытливого, острого и быстрого ума. Стремясь скорее стать как можно более самостоятельной, она еще в школе начала искать возможность заработка, и так, собственно, и попала сначала в модели, потом в актрисы - благо что в Лос-Анжелесе сделать это было чуть легче, чем где-то еще. Талант к актерству у нее оказался такой же острый, быстрый и незаурядный, как и ум - собственно, Аврора была незаурядна во всем, что делала. Восхождение по карьерной лестнице произошло быстро; превращение из многообещающей выпускницы в мировую кинозвезду - безболезненно и четко, как годы колледжа. Через десять лет после первой главной роли в кино Аврора получила  первый из своих пяти Оскаров. Роли она исполняла качественно, безукоризненно выполняя все требования режиссеров и прибавляя свою умную прямоту; камера любила ее красивое лицо, больше характерное для Европы девятнадцатого века, чем для современной Америки. Карьеру она строила умно, не разменивалась на мелочи, но и от коммерческих проектов не отказывалась; за ее жизнью следил весь мир, но она не дразнила публику скандалами. Холодная, рациональная, Аврора вообще почти не нуждалась в романтических отношениях, заменяя любовь приятным времяпрепровождением в мужской компании. Ей не было нужно, чтобы кто-то обещал ей быть рядом и просыпался на соседней подушке, и она считала глупостью поддаваться на растиражированные массовой культурой банальные иллюзии. А уж особенно после того, как однажды сама на них поддалась.

Связью актрисы и продюсера никого удивить нельзя, и никто даже не спешил называть Саймона Бриджа официальным ухажером фрау Авроры. Зато вот она спешила; она всегда была права, и в этот раз тоже в своей правоте не сомневалась. Саймон был именно тем, кто был ей нужен — без громких слов и романтической чепухи, она четко могла объяснить свое решение выйти замуж. Саймон был единственным человеком, который не наскучил ей после трех свиданий. И после пяти, и после двенадцати - ее личного рекорда. И после нескольких месяцев непрерывных встреч; она не могла насытиться им, она не хотела его отпускать. Саймон был единственным, кто мог оказаться на ее уровне. Успешный продюсер, уже запустивший несколько фильмов. Видный мужчина, привлекающий женщин маской скучающего презрения. Многообещающий писатель, который когда-то выпустил бестселлер и с тех пор без остановки работавший над вторым гениальным романом. Головы Аврора не  потеряла и не лишилась своей обычной холодной сдержанности, с которой умела приманивать и отдалять ухажеров, когда ей заблагорассудится. Она просто желала быть с этим мужчиной и была готова со свойственной ей целеустремленностью добиваться его, потому что считала его для себя необходимым.

Как оказалось,  ради него она даже была готова на жертвы; Саймону хотелось сына, и Аврора родила ему сына. Это был удобный компромисс; ей было уже почти сорок, и иногда она задумывалась, что, возможно, стоит родить ребенка, чтобы было на кого положиться в старости. Она легко и с удовольствием родила его и быстро нашла подходящую няню; но материнство стало похоже на роль, которую она никак не могла доснять, и быстро начало тяготить ее.  Так же быстро, как она понимала все остальное, Аврора уже через пару месяцев поняла, что совершила ошибку, создав семью.

Саймон был горд ею и чуть ли не больше был горд собой; стал проводить все вечера дома, с удовольствием возился с младенцем, радовался, говоря, что он уже построил дом, воспитывает сына, и ему не хватает только дописать свой второй гениальный роман, чтобы стать настоящим мужчиной. Он стал скучным, обыкновенным, пошлым семьянином. Вместо спутника на равных теперь Аврора видела в нем с каждым днем тяжелеющую обузу; когда-то она думала, что он никогда не надоест ей, но после рождения Брендона муж ей  не только надоел, но почти опротивел. С ее хваткой, бесстрастной холодностью не вязалась ни его неожиданная домашняя леность, ни нежелание двигаться с уютного этапа в отношениях, ни однообразные комплименты с ласками, пропахшими детской присыпкой, ни  вопросы "как ты себя чувствуешь".

А чувствовала она себя плохо; впервые в жизни сил ни на что не хватало, и она приезжала со съемок нового фильма измученной, а вместо отдыха или развлечений ее ждали вечно требующий внимания неуклюжий младенец и опостылевший муж, утомляющий ее глупыми разговорами о своем романе.  Саймон так и мнил себя писателем, не написав за их совместную жизнь  и десяти страниц; Аврора давно уже поняла, что своего хваленого романа он никогда не напишет, не справившись с ленью и навсегда оставшись автором одной книги. Дни вместо привычно успешных и несущих удовлетворение стали неприятными и слишком долгими, и по утрам ей впервые в жизни не хотелось вставать с постели. Вот сейчас она чуть отдохнет, думала Аврора, сейчас пройдет этот отвратительный период, когда ребенок не может объяснить, что ему надо, и все станет, как прежде.

Но странное самочувствие было не усталостью; по прихоти природы, задержка случилась уже тогда, когда второй ребенок начал шевелиться.

Это было самое большое разочарование за всю Аврорину жизнь. Меньше всего на свете она хотела приносить в свой дом еще одного шумного и беспомощного саймонового сына, чтобы окончательно потешить мужское эго своего нелюбимого мужа. Но и пойти на крайние меры смелости все-таки не хватило.  Аврора была мировой звездой, о подобной манипуляции на позднем сроке неминуемо стало бы известно общественности, а за свою репутацию, почти безупречную, Аврора опасалась.  Вторая беременность была мучительной, как будто ребенок уже с самого начала издевался над матерью своей властью.  Брендон родился красивым, беленьким, а на этот раз обессиленной Авроре протянули сморщенное, красное, совершенно непонятное существо. В довершение всех неудач, это оказалась девочка.

В каждой семье одинаковые события воспринимаются по-разному. Где-то в другом, не Аврорином мире она могла считаться счастливейшей из женщин. Но ни любящий муж, ни двое здоровых детей-погодок в ее картину счастья никак не вписывались. Едва оправившись от родов, она подписала очередной контракт и приложила все усилия, чтобы как можно меньше бывать дома.   Бывают женщины, не приспособленные к семейной жизни и не разделяющие традиционного понимания женского счастья; Аврора была как раз из таких.

С Саймоном они расстались спокойно и холодно; он давно уже видел, что их стремления не совпадали. Дети остались жить в доме матери, но она фактически не проводила времени с ними. Как раз в тот период  удались несколько больших европейских проектов, и она проводила на работе в Германии, Австрии и Швейцарии больше времени, чем в Америке. Больше всего, говорила Аврора в минуты раздумья, ей в этой жизни повезло с няней. Многие женщины могут хорошо присмотреть за чужими детьми, обеспечить качественный уход и заботу; немногие могут дать им душевную теплоту и искреннее внимание, заменяя им живую, но отсутствующую мать.

Бруклин было тринадцать лет, когда она услышала историю своего рождения.

После отцовского рассказа все неизвестные уравнения сложились в голове, и материнская нелюбовь впервые предстала перед Бруклин обоснованной и реальной. И после первого приступа яростного   разочарования в своем существовании и в мире, который допустил ее никому не нужное рождение, Бруклин неожиданным образом стало легче.  Стало наконец-то ясно, почему мать так относится к ней; наконец-то можно было не искать в себе причин ее нелюбви и как будто расслабиться, раз основной ее изъян был в том, что она решила появиться на свет тогда, когда ее не ждали. Стало легче иметь предлог не ждать инстинктивно маминого одобрения, не требовать ее внимания и не мучиться непонятной обидой. Не исчезло только одно — неосознанное и непрерывное желание быть на нее похожей, которое у Бруклин пересиливало даже вспышки ненависти, то и дело возникавшие после очередной их ссоры.

Это и был тот перекресток, на котором Бруклин чуть не свернула в другую сторону. Друзей у нее не было, а вот возможность связаться с классической «плохой компанией» была не одна. Осознание собственной ненужности иногда толкало ее к мыслям о вседозволенности, но тут случился десятый кастинг, который Бруклин прошла, обойдя даже девочку, которая снималась в фильмах с шести месяцев своей жизни.

Никаких иллюзий по поводу своего будущего актрисы Бруклин не питала. Она понимала, что после точеной красоты матери сама она выглядит гадким утенком, а уж про свои таланты была более чем пренебрежительного мнения. В своих подростковых комплексах она вообще считала, что не способна ни к чему и не сможет стать никем, и уже спрашивала у Нэнни, что нужно сделать, чтобы работать няней.  Ей нравились маленькие дети, потому что они были ласковыми, а тогда это казалось наиболее удачным исходом, чтобы избежать ожидания пятниц в офисе. Но съемки в кино были одной из тех редких вещей, в которых ей всегда хотелось поучаствовать;  ей было приятно, что ей выпал шанс исполнить свое желание, а живущее внутри упрямство — тоже, конечно, материнское -  отказывалось до конца соглашаться с тем, что она полный бездарь.

Упрямство оказалось правым; когда под конец школы Бруклин не смогла сосчитать по памяти, сколько уже вышло фильмов с ее участием, она позволила себе поверить, что мамин мир и ее наконец-то пересеклись.

Примерно тогда и началась ее новая жизнь, которую она так ждала.

Начиналась она, правда, не с радости, а с ответственности: кроме ее подписи на контракте больше не требовалось разрешений родителей или их законного представителя, и это придавало выбору ролей особую прелесть.  Понимать, что окончательное решение зависит только от нее, было ощущением новым, и от него слегка кружилась голова. Но Бруклин не боялась принимать решений и не боялась ответственности за них. Начиналась новая жизнь, и она знала, что ей повезет.

И ей действительно везло, как будто по заказу. Уже через неделю после восемнадцатилетия с Бруклин связались агенты одного из самых уважаемых режиссеров, набиравшего пятерку молодых актрис в новый фильм. Все происходило, как в мечтах сотен девушек-подростков: официальное уведомление, что после просмотра ее проб человек, ни один фильм которого не обходился без наград, хочет встретиться с нею и поговорить о возможном сотрудничестве. Перед встречей с ним Бруклин всю ночь не могла заснуть, а он — известный на весь мир кинематографический гений — оказался добрым и заботливым дедушкой с пушистыми пучками тонких седых волос, который всегда беспокоился, поела ли она и не дует ли ей от кондиционера. Своих дедушек Бруклин почти не знала, и к мистеру Смиту привязалась почти по-родственному; когда ее утвердили на одну из пяти ведущих ролей, мать впервые позвонила ей, чтобы поздравить с успехом.

И успех не заставил себя ждать. С мистером Смитом они сработались почти так же хорошо, как до этого с Маргарет, и несколько раз он серьезно беседовал с Бруклин, как с многообещающей ученицей; спрашивал, кем она видит себя в будущем, какие цели себе ставит, и давал интересные, незаурядные советы, которые Бруклин даже не хотелось отрицать. Что-то из его рекомендаций она тут же попыталась претворить в жизнь, когда приехала сниматься в следующем фильме, и режиссер отметил ее, а продюсер настойчиво порекомендовал прийти на кастинг своего знакомого, с которым говорил о ней по телефону...

Весь тот год Бруклин почти без остановки снималась в одном фильме за другим, переезжая с одной площадки сразу за другую; она чувствовала, что ее позиции становятся прочнее, чувствовала опыт, который прибавлялся с каждой ролью, и радовалась ему. А еще больше радовалась тому, что ее проклятье нелюдимости как будто чуть-чуть ослабло; на каждой площадке появлялись новые знакомые, и с какими-то коллегами общаться у неё получалось чуть ли не хуже, чем у остальных, и временами её даже звали куда-то с собой, что раньше было для Бруклин никогда не сбывающимся желанием. Продолжать знакомства, когда съемки заканчивались, было довольно сложно, но иногда кто-то звонил ей, и впервые в ее электронном ящике появились письма, которые были не деловыми. Получать их поначалу было так приятно и странно, что Бруклин подолгу составляла ответ, иногда задерживая его неделями. Искренний интерес к ней других людей казался странной, приятной, но временной ошибкой — разве кого-то, кроме разве что Нэнни и иногда Брендона, могло просто так интересовать, как у нее дела?

Очередным пунктом в ее длинном списке шел малобюджетный костюмированный фильм, где ей предстояло играть проститутку времен Великой депрессии. Его снимали осенью в городе Детройт.

На проекте все собрались свои: сценаристами были те, кто работал с мистером Смитом, костюмерша была большой подругой Маргарет, а с тем, с кем ей предстояло делить больше всего сцен, Бруклин когда-то давно снималась в одном из первых своих проектов. Незнакомым в этой теплой компании был только режиссер — ирландец Росс Макфадден. Он заменил на этом посту основного режиссера, который задумал этот проект, подготовил его, а потом сошел с дистанции из-за необходимости восстанавливаться после тяжелой автоаварии, в которую попал непосредственно накануне съемок. Опустевшее режиссерское кресло занял Росс.

Впервые Бруклин увидела его на генеральной читке; радуясь встрече со знакомыми, они вошли в зал со сценаристкой и одним из актеров, и Бруклин сразу же почувствовала на себе его взгляд. И порадовалась, что этот красивый, влиятельный мужчина видит ее, когда она окружена знакомыми, разговаривает с ними и улыбается, а не молча сидит одна в углу, как бывало.

Фильм был интересным, снимать его было непросто, но о съемках Бруклин мало что запомнила. Помнила только, как стеснялась поначалу при съемках сцен в откровенных нарядах своей героини, как изо всех сил старалась скрыть это смущение; и как Макфадден подошел к ней и прошептал на ухо, что что бы она ни делала, на камере это будет смотреться красиво. Помнила, как в один из «легких» съемочных дней Росс пригласил ее на ланч, потом, неожиданно — на ужин, потом предложил провести вместе случайно выпавший в расписании выходной. Помнила, как, снимаясь и дальше в откровенных сценах, все старалась повернуться к нему поизящней, выглядеть как можно более привлекательной, и он всячески поощрял ее стремление нравиться ему. Помнила, что за неполные два месяца ей стало совершенно непонятно, как можно прожить без него выходной, или несколько свободных часов, и как она жила без него раньше, если на нем держался весь мир.

Это, несомненно, и было счастье — везение, о котором она так просила, в одиночестве поедая в пустой квартире свой именинный торт. А что же еще это могло быть, когда каждый день она чувствовала, что она красива, талантлива и интересна настолько, что смогла завоевать интерес самого красивого, талантливого и требовательного на свете мужчины?

Росс был старше ее на восемнадцать лет - ровно на всю ее жизнь. Рассказы о его длинной и насыщенной событиями жизни Бруклин могла слушать часами. Его путешествия, поиски себя, три начатых университета, которые он традиционно бросал после первого курса; его обиды на всех друзей, которые всегда так или иначе предавали его — все это находило в ней живейший отклик. Как приятно было понимать его! Он же был почти такой же, как и она — никто не понимал его, никто не ценил его, никто не делал попыток разобраться, что творится в его — несомненно — глубокой и — конечно же — бесконечно благородной душе... Разумеется, именно с этим и связано то, что иногда он так озлоблен на весь свет, то, что временами он жалуется, что вокруг все идиоты; то, что многим он несправедливо кажется заносчивым и даже грубым...

А вот Бруклин все в нем нравилось. Нравилось, что он, который иногда был таким жестким  на площадке, был таким упоительно нежным с нею наедине. Нравилось, что он не лицемерил и говорил людям то, что думает — пусть временами и получалось грубо, но было по крайней мере честно, а главное, не походило на холодную вежливость, к которой она привыкла. Ей нравилось слушать его и радоваться, что именно ее он считает возможным посвятить в свои тайны — когда он говорил с нею откровенно, она чувствовала себя причастной к каким-то сокровищам. Было удивительным чудом радоваться тому, как часто он хвалил ее; любовался ее телом, называл самим совершенством, словом и делом показывал, что восхищается ее талантами и красотой. Привыкнув считать себя дурнушкой, похвалы которой перепадают редко и по ошибке, Бруклин готова была идти за ним на край света — или же была готова всю жизнь ждать, пока он позовет ее с собой.

Съемки пролетели быстро — Бруклин и заметить не успела, как наступила зима, и съемочных дней и выходных между ними уже не осталось. После череды проектов нон-стопом ее наконец ждал отдых — работа над новым фильмом должна была начаться только в середине февраля. Впрочем, говорила она Россу, от этого проекта можно и отказаться, если ему захочется. Она могла бы поехать с ним на площадку его нового фильма, говорила она, или же полететь с ним в Ирландию. Она вообще впервые была готова беспрекословно выполнять то, что ей говорят.

Рождество снова получилось грустным; Росс настоял, что праздники должен встретить в Ирландии, а от ее присутствия отказался вежливо и настойчиво. Бруклин даже не думала, что это могло что-то значить; перед расставанием он был так с нею нежен, что это не могло означать ничего, кроме того, что ей хотелось.  Нэнни впервые за много лет полетела на праздники к своей сестре в Техас — формально она уже не работала няней Аврориных детей и с Бруклин уже была никак не связана. Праздники Бруклин провела с Брендоном — увязалась за ним в Лондон, и он пригласил ее в университетский кампус, обещая показать «Настоящую жизнь». Бруклин с ним действительно нравилось — город казался ей домашним, уютным, а студенческая компания Брендона — именно такой, к какой когда-то, до Росса, она мечтала принадлежать, придумывая себе воображаемых друзей и описывая каждого из них в красивых тетрадках. Брендона в компании любили, и его сестру приняли вполне радушно — вот только своей среди них она себя так и не почувствовала. У них были свои шутки, которых она не понимала, свои игры, правил которых она не знала, свои разговоры о преподах и предметах, которые она не могла поддержать. Да и общаться со студентами было немного странно — как будто она была намного старше них и быть их частью никак не могла. Росс то и дело писал ей красивые смс, но ей всегда было их мало; его ответы по поводу их следующей встречи были непонятны, и это беспокоило Бруклин со всей остротой первой большой любви. Она бродила одна по Лондону, с интересом и удовольствием рассматривая людей на улице, и по старой привычке представляла себе, как они живут. Потом простыла от непривычно холодной зимы, сидела одна в квартире, переписывалась с Нэнни, тяжело привыкавшей к новой семье, и радовалась только тому, что Росс не видит ее, когда ей нездоровится. Он не любил, когда кто-то вокруг него неожиданно терял часть своей красоты.

Правда, когда они снова встретились, она была очень красива. Сообщение о том, что он приедет, застало ее за сборами домой; разумеется, не было ничего проще, чем поменять билет, и ничего сложнее, чем дождаться его приезда. Росс снял огромный, роскошный номер в отеле недалеко от Гайд-парка, и всю пятницу, субботу и воскресенье Бруклин думала, как они начнут жить вместе, и как она будет каждый день слушать его, а он будет доверять ей сокровища своих мнений и по-прежнему пересыпать свою богатую метафорами речь витиеватыми описаниями ее красоты.

А потом наступил понедельник, и Росс объявил ей, что все хорошее должно быстро заканчиваться. Рассказал ей о женщине, с которой уже несколько лет жил в Дублине; о том, что она относится к нему хорошо и ему не хочется обижать ее — а еще гневить ее отца, который владеет доброй половиной ирландских каналов, а потому очень полезен для дальнейшей карьеры. Рассказал, что давно тяготится той связью и несколько раз был даже готов закончить ее — но с той женщиной его многое связывает, а он не хочет быть бесчестным по отношению к ним обеим.

Почему он не упоминал о своей женщине раньше, он не рассказал. И не рассказал, почему всегда называл себя свободным мужчиной, жаловался ей на одиночество и на то, что кругом враги. И не ответил, когда Бруклин попыталась выяснить.

Впрочем, Бруклин даже не помнила в деталях, о чем именно вышел у них разговор. Они завтракали в своем красивом просторном номере, и на их стол падали лучи такого редкого в Лондоне холодного зимнего солнца. Росс, всегда многословный, красиво говорил ей о том, что все кончено, и на его словах все получалось ровно и логично, даже как-то правильно. А Бруклин все сидела перед ним и никак не могла понять, почему ее сказка оказалась пошлым романом с почти женатым мужчиной, а она сама из красивой и талантливой женщины превратилась в смазливую молодую любовницу, которую оказалось так легко обвести вокруг пальца. Сразу вспомнились его односложные, слишком гладкие ответы на ее вопросы, и как ему не нравилось, когда она расспрашивала его о его женщинах;  его категоричные требования держать их отношения в тайне даже для близких друзей;  его телефонные звонки, которые он делал из ванной, пока она просыпалась и в счастливой истоме нежилась на его подушке.

«А я и не думал, что ты так расстроишься», - сказал ей Росс, когда она услышала странные, дикие звуки и вдруг поняла, что это она сама плачет перед ним, всхлипывает и воет. «Что ты так огорчаешься — ведь мы же с тобой в любом случае прекрасно провели время?»

Бруклин вернулась в квартиру Брендона, а потом в себе в Штаты; рассказывать о случившемся был некому, да ее никто и не спрашивал, что произошло. Все знакомые, с которыми удалось установить какие-то отношения, давно перестали ей писать; она мало о ком вспоминала с тех пор, как в ее жизни появился Росс. Жить не хотелось совершенно. Все, чего она боялась, оказалась реальностью, а все надежды на лучшую жизнь пошли прахом. Все были правы, а она нет. Все удачи, которым она так радовалась, были случайными; все победы — иллюзорными, а мир вокруг казался таким же враждебным, как в старшей школе, когда одноклассники толкали ее в столовой, рвали ее вещи и всячески старались задеть за больное. Обида на саму себя, свою глупость и наивность жгла Бруклин особенно сильно потому, что ей так не хотелось снова считать себя никому не нужной неудачницей; возвращаться к прежнему мироощущению после того, как она разрешила себе поверить, что кто-то может полюбить ее, было намного больнее.

В февральском проекте Бруклин снялась, а от остальных пришлось отказаться — на ее место легко нашли других актрис.  Бруклин уехала к Маргарет, потому что Маргарет согласилась работать с нею даже когда, когда она сама поставила на себе крест, и настояла на ее участии в саге «В тумане».

Сага «В тумане» все исправила. Сначала не дала сойти с ума, поддержав в минуту отчаянья и обеспечив ролью, обдумывать которую было интереснее, чем размышлять над собственными неудачами. Потом исполнила давнее желание о друзьях, с которыми можно смеяться над общими шутками и чувствовать себя своей. Потом избавила от страха об ожидании пятницы в нелюбимом офисе и открыла перспективы, которые даже в самых смелых мечтах казались невозможными. Подарила возможность дать Бобби не только то, что требовалось, но и почти все, что ему хотелось. Держала рядом Гилберта и связывала с ним только им понятными узами.

Новая жизнь, полная удач, началась чуть позже и совсем не так, как ждала Бруклин.

Даже с матерью они примирились друг с другом.

Одним из самых больших сюрпризов для Бруклин было то, что, когда она ставила людей в известность о том, что с нею происходило, люди не начинали показывать на нее пальцем, громко высмеивать или бежать прочь, как от прокаженной. Более того, люди начинали радоваться и предлагать помощь — впервые за ее жизнь. Сначала Маргарет в считанные дни решила все проблемы с работой; потом Нэнни одним своим согласием решила все проблемы с младенцем. Даже Брендон, от которого Бруклин ожидала как минимум бойкота, внезапно заявился к ней поздравлять с цветами и плюшевой игрушкой, а еще нашел через широкую студенческую сеть знакомств больницу, идеально подходившую под их конспираторский план, чем решил все остальные проблемы.

Авроре она написала, когда всё уже было улажено, и благодаря Маргарет и Нэнни стало ясно, что помощи от матери Бруклин не потребуется. Мать требовала от нее периодические отчеты, всегда предпочитая электронную почту звонкам, и очередное короткое и подчеркнуто информационное письмо, в котором она сообщала о новой роли, выходе нового фильма и, словно между делом, что ждет к сентябрю сына, Бруклин сочиняла и редактировала добрых два дня. Ночами она просыпалась и лезла проверять компьютер, думая, что именно мама напишет ей в ответ. А когда ящик опять оказывался пуст, она представляла себе, каким может быть это письмо; в темноте одинаково возможными казались как варианты, в которых мать рвет с нею все отношения,  так и ласковые, утешительные строчки, которых Бруклин  старалась не ждать, и все равно ждала.

«Я приняла всё к сведению», - наконец пришла ей смска, и больше Аврора ничего не написала. Бруклин очень надеялась, думала, может быть продолжение потерялось  между континентами, где-то в сотовой связи, боялась отпустить мобильный из рук и много дней сидела с ним в обнимку, дергаясь каждый раз, когда приходила смс от телефонного оператора. Но продолжения не было, и она так и продолжала до самых родов надумывать себе, проклинает ее мать или все же нет.

Родов Бруклин панически боялась с тех самых пор, как улеглось осознание, что они предстоят ей;  рассказы в Интернете или подружек Маргарет лучше было не вспоминать, потому что от них становились дыбом волосы на руках. Да и поговорить о чем-то подобном по душам Бруклин ни с кем не могла, стесняясь и не решаясь довериться. На деле же все оказалось гораздо страшнее, чем можно было себе представить по рассказам. Хоть все вокруг и уверяли, что все идет так, как надо, мозг у Бруклин отказывался понимать, что подобное состояние может входить в категорию «как надо», и непривычное отсутствие контроля над своим телом приводило ее в отчаяние. Реальность то включалась, то выключалась — и в какой-то момент, снова сосредоточившись на лицах вокруг, Бруклин увидела в комнате знакомый стройный силуэт.

- Мама? - ее присутствие здесь, сейчас и по такому поводу казалось совершенно невозможным - Аврора снималась в Латинской Америке в очередном  долгом и ответственном проекте. Её приезд был немыслимым, потому что даже на смс она не отвечала  - и все-таки это была она; Бруклин не могла ошибиться, и не могла себе представить, как обрадуется и одновременно испугается ее присутствию. - Мама, не уходи. Пожалуйста, мама.

- Я не уйду, - сказала Аврора в своей немецкой сухой манере, и, поджав губы, разрешила Бруклин взять себя за руку. – Не бойся. Я буду здесь.

Бруклин даже не смогла припомнить, когда они в последний раз держались за руки, и не ожидала, как ей будет приятно от этого. В голове всплыла картинка, как когда-то совсем давно, ещё до школы, она лежала больная в комнате, и в ушах что-то болело и не давало спокойно спать — и тогда, один-единственный раз, мама пришла к ней, села рядом, и Бруклин целую ночь обнимала ее, радуясь, что она рядом и никуда не уходит - почти так же, как и сейчас.

И Бруклин поверила, что все будет хорошо — именно так, как надо.

Когда она проснулась, мама спала на диване. Рядом  в кроватке спал родившийся ночью Бобби. До утра они с мамой и Нэнни рассматривали его, кормили и снова рассматривали; а сейчас он спал, и Нэнни ушла отдыхать, и Бруклин заснула, а потом проснулась и стала смотреть то на спящую маму, то на спящего сына.

В первый раз тогда она задумалась, что мама больше совсем не выглядит молодой. Сейчас, когда она спала, устало прислонившись к подушке, без макияжа и строгого взгляда, всегда направленного прямо на собеседника, никто бы даже не удивился, что эту женщину скоро будут называть бабушкой. С испугом Бруклин подумала, что их договор о доме престарелых, который всегда казался далеким будущим, может оказаться актуальнее гораздо раньше, чем ей казалось.

Но главным в то утро было не это; главным был Бобби. То, что вчера его еще не существовало, а сегодня он уже был, требовал внимания и улыбался, казалось не всегда реальным; как нереальным казалось то чувство, которое Бруклин испытывала к нему. Чем больше она узнавала его, тем больше жалела мать за ее добровольный отказ  от общения с собственными детьми. Все, что она не получила в детстве, Бобби возвращал ей большими процентами; обида больше не заслоняла ей объективность, и впервые у них с Авророй появился какой-то контакт. Внука, кажется, Аврора даже по-своему любила, два раза в год желала общаться с ним, а с Бруклин после его рождения как будто смирилась, относясь к ней с большей теплотой, чем раньше. С его появлением отношения у них стали ровными, привычно-неконфликтными, как будто они обе выздоровели от взаимной неприязни, копившейся в них годами.

Бруклин поняла это еще в то первое утро, когда мать проснулась, придирчиво поправила одежду, принесла на двоих завтрак, авторитетно указывая на разрешенные продукты, как будто только и делала всю жизнь, что кормила детей. А потом допила свой кофе — черный без сахара — торопливо поднялась и начала прощаться.

- Уже так скоро? - огорчилась Бруклин. - Не останешься еще чуть-чуть?

- Ну вот и снова ты начинаешь, - отрезала мать со своей обычной интонацией, отцепляя от себя ее руку. - Сколько можно. Я и так слишком многое изменила в расписании, чтобы выкроить для тебя время. А мне еще лететь назад.

Потерянная после всех событий последних суток, Бруклин почти уже начала огорчаться — особенно из-за контраста, как дружно только что они завтракали вдвоем и обсуждали, на кого похож Бобби, и как хорошо, что женские гены в их семействе сильнее мужских. Бобби же и не дал окончательно расстроиться — проснулся и стал требовать маму, а мамой, все еще неожиданно, теперь была она сама.

- Привыкай. Теперь он будет цепляться за тебя и канючить, чтобы ты не уходила, - без теплоты улыбнулась Аврора, наблюдая, как Бруклин неумело пристраивает ребенка у груди. - Верно говорят: «Любите ваших внуков — они отомстят вашим детям за вас».

И Бруклин перестала огорчаться, и стала радоваться. И старалась радоваться до сих пор.

 

Статьи с фотографиями, поначалу шедшие беспорядочным валом, теперь появлялись с четкой и продуманной периодичностью. Бруклин старалась их не читать, но все равно читала. Искала, не раскрыли ли главные секреты, но эти секреты, кажется, никого не интересовали. Новость об ее измене с  женатым режиссером самому Гилберту Тауэру была сама по себе скандальна настолько, что журналисты и читатели не искали новых сенсаций, а полностью сосредоточились на обсуждении ее посрамленной репутации. Дальше детального обсуждения снимков и все более абсурдных версий ее жаркого романа с Россом Макфадденом под самым носом у Гилберта публикации не заходили; легче, правда, от этого не становилось.

Но ведь Гилберт всегда говорил, что никто не обещал, что будет легко.

Каждый день, уложив Бобби, Бруклин смотрела на темные окна дома Гилберта. Она, конечно, изо всех сил старалась о нем не думать, и именно поэтому не могла думать ни о ком, кроме него. Тем более, что каждый день столько всего напоминало о нем, как будто он до сих пор еще был рядом и вот-вот войдет в распахнутые двери, выходящие к бассейну, и вода будет резво стекать с его мокрых волос, а он будет улыбаться, шутить и внимательно следить, чтобы капли воды не попали на компьютер с его романом, который как будто так и ждал его на столе.

 

«Так Маленький принц приручил Лиса. И вот настал час прощанья.

- Я буду плакать о тебе, - вздохнул Лис.

- Ты сам виноват, - сказал Маленький принц. - Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно; ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил...»

Бобби в очередной раз требовал почитать ему любимый отрывок из его любимой книжки. Свернувшись на чистой подушке с Тачками, он внимательно слушал. Бруклин читала по памяти; положила книгу на колени и смотрела, как тени от детского ночника медленно ползут по стенам. Сначала по стене полз бегемот, потом слоненок. Потом антилопа, жираф и крокодил. Бобби внимательно слушал ее, уютно устроившись на подушке рядом с Винни-Пухом, ослом из Шрека, бурундуками Чипом и Дейлом и красно-синим удавом, которого они с Гилбертом прозвали «Психодел».

«И Маленький принц возвратился к Лису.

- Прощай... - сказал он.

- Прощай, - сказал Лис. - Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь.

- Самого главного глазами не увидишь, - повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.

- Твоя роза так дорога тебе потому, что ты отдавал ей все свои дни.

- Потому что я отдавал ей все свои дни... - повторил Маленький принц, чтобы лучше запомнить.

- Люди забыли эту истину, - сказал Лис, - но ты не забывай: ты навсегда в ответе за всех, кого приручил. Ты в ответе за твою розу.

- Я в ответе за мою розу»…

 

Бобби заснул, а Бруклин сидела с ним рядом, наблюдая, как по стене медленно ползут тени от его ночника. Сначала шел бегемот, потом слоненок, антилопа, жираф и крокодил. Бобби почти неслышно дышал, отвернувшись к стенке и уютно обнимая голову удава.

«Теперь вас двое», - написал ей Гилберт в открытке, присланной ей вместе с цветами, чтобы поздравить с рождением сына. Цветы давно уже завяли, а открытку Бруклин хранила до сих пор. Она вообще любила хранить все, что касалось Бобби и Гилберта, и едва ли выбросила что-то за последние пять лет.  А некоторые вещи, она уже знала, выбросить никогда и не решится.

Окна в доме Гилберта снова были темными. И в рубежи, после которых ее ожидают только удачи, Бруклин больше не верила.

Но теперь мысль об этом почти не пугала ее.



Источник: http://robsten.ru/forum/61-1636-1
Категория: Фанфики. Из жизни актеров | Добавил: MonoLindo (13.10.2014)
Просмотров: 193 | Комментарии: 5 | Рейтинг: 4.7/13
Всего комментариев: 5
avatar
0
5
какая грустная глава... до слез...
Спасибо за Ваше умение так искусно описать эмоции и переживания героев.
avatar
0
4
"И если со своими проблемами мы ничего сделать не можем — то со сказкой можем, и нужно пользоваться этим, потому что это далеко не всегда случается.  Поэтому пусть думают, будто мы тоже счастливы. Будто мы тоже, как и они, верим в чудо и считаем реальным этот несуществующий хеппи-энд."
Как же хочется хеппи-энда!
Спасибо огромное за главу.
avatar
0
3
Наконец мы узнали личную историю Бруклин, с большим сочувствием относишься к её трудному детству, одиночеству и, несмотря на это она сумела реализовать себя в материнстве и актерской профессии, а Гилберт - он вернётся, не просто найти близкого по духу и пониманию человека в этом мире, а у них это есть. Замечательная история из жизни актёров, спасибо автору и успехов в творческом завершении этого проекта и не теряем надежды на следующие.
avatar
1
2
Рубежи, после которых начнутся  удачи, скоро настанут, надо подождать. Спасибо за главу.
avatar
1
1
Почему так жестока жизнь, хотя,  кто говорил , что будет легко.?
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]