Фанфики
Главная » Статьи » Фанфики. Из жизни актеров

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


"Опять не могу без тебя". Глава седьмая

Глава 7.

«Утром что-нибудь соврём»

 «Устанешь быть лирическим героем –

так просто пообедать заходи».

Вера Полозкова

В детстве бывало, что отец приходил неожиданно. Звонил Нэнни, договаривался, и вот уже через пару часов появлялся в гостиной их дома, небритый и всегда торопливый. Брендон с Бруклин радовались, бежали к нему, перебивая друг друга, старались сообщить свои самые главные новости. Отец вручал им подарки, оставался на ужин или на обед, а потом объявлял, что ему надо куда-то уехать, и он хочет взять с собой их обоих. А возьмёт только Брендона. И никогда не наоборот.

С Бруклин он всегда был нежен; всегда приносил ей больше подарков, чем брату, и терпеливо объяснял, почему снова берет с собой только его, а её оставляет дома. Ведь на каникулах они ездили втроём, а вот так, неожиданно, он забирал всегда только одного сына. И Бруклин делала вид, что понимает. Обиженно кивала на его аргументы и всегда смотрела из угла, как Брендон с Нэнни собирают его вещи. Даже когда с Брендоном вдвоем уезжала мама, ей было не так обидно. Что мама больше любит его, она знала и с детства чувствовала  инстинктивно.  А отец вроде бы всегда любил их обоих – но пропустить школу, поехать куда-то в новое место, целую неделю развлекаться с ним предстояло только Брендону, а не ей. И чем они становились старше, тем больше она злилась и обижалась на весь свет за такую несправедливость. Бедной Нэнни тяжело приходилось с нею в эти отъезды.  От обид и так непростая Бруклин обычно вела себя еще хуже.

И даже сейчас, хотя всё это давно было в глубоком прошлом, и жизнь у неё изменилась настолько, что даже мысль о прошлых обидах казалась смешной и недостойной – но когда приезжал Брендон и забирал Бобби, чтобы провести с ним неделю «чисто по-мужски»,  Бруклин до сих пор вспоминала эти внезапные отъезды, в которые её не брали, и чувствовала себя ненужной,  и скучала, и маялась чем-то тягостным.

Хотя признаться в этом она, конечно, никому не могла. И поэтому просто смотрела из-за угла, как Брендон показывает Бобби, как надо собирать вещи.

-Охренеть, какой ты стал красивый! – провожая их, Бруклин в очередной раз восхитилась тем, как с каждой их встречей брат казался все шикарнее. Старше её чуть более , чем на полтора года,  он выглядел взрослее лет на десять. Высокий, статный, в безупречно сидящей стильной одежде, он производил впечатления такого во всех отношениях успешного молодого человека, что у Бруклин дух захватывало. И это – тот, который в больших круглых очках когда-то так жалостливо просил Нэнни, чтобы она позволила ему пропустить школу, где все казались ему злыми. – Ты посмотри на себя! Такой важный! Такой…

- Не удивляйся. Мне на роду написано быть неотразимым, - Брендон наклонился поцеловать её, обдав запахом незнакомого одеколона. –  Каждому своё.  Ты вот зато готовишь. Когда вернёмся, сделай мне ещё такой пирог.

- Уж как-нибудь, - ухмыльнулась Бруклин. Все мужчины в её окружении заказывали ей свои любимые блюда. Брендон и сам прекрасно готовил, но каждый раз, когда приезжал из своего Лондона, в первый же вечер единолично съедал её фирменный яблочный пирог с корицей, не оставляя никому ни крошки. Для Бобби и остальных она пекла отдельную порцию – потому что именно этим пирогом Брендон не делился ни с кем и никогда. – И вы тоже там не голодайте. И звони мне, если что.

- Непременно. А ты не ворчи тут, - Брендон ободряюще кивнул ей. У них  с ним были родственные, семейные отношения; очень разные, они старались друг друга поддерживать. Нэнни всегда говорила, что гордится тем, как они научились дружить и чувствовать родственность – пусть для этого им и пришлось каждому раньше времени повзрослеть. – Не названивай особенно без необходимости. Я слежу за всем, чем надо.

И Бруклин тоже этому радовалась.  Радовалась, что хоть с одним родственником у них получалась  здоровая, не вывернутая наизнанку связь; была благодарна Брендону за то, что он никогда не пытался изменить её и принимал искреннее участие в Бобби – наряду с Гилбертом, он был единственным мужчиной, которого её сын видел в семье. Вот только когда приходилось отпускать их вдвоём на их «чисто мужскую» неделю, а она оставалась дома, Бруклин обижалась, как тогда в детстве.

Бобби привычно держался за её руку до последнего момента, когда его посадили в машину. Он с детства привык прощаться с ней и не устраивал душераздирающих концертов, как многие дети, когда приходится расставаться с мамой. Внимательно слушая её наставления, он с готовностью кивал на её просьбы. Его интересовало всегда одно – чтобы ему сказали дату, когда они снова увидятся. Сегодня воскресенье, а в следующее воскресенье она к нему приедет.  Если он отсчитает две недели, то получит день, когда они оба встретятся, когда вернутся домой. Ровно через семь дней его привезут к ней обратно.

И он не плакал,  когда прощался с нею, когда садился в машину, даже когда приходилось отпускать её руку.  Только все время смотрел ей в лицо и переспрашивал: «В воскресенье? В следующее? Точно?»

Бруклин до его спокойствия было далеко. Она начинала дергаться за несколько дней до предполагаемой поездки, с трудом держала себя в руках при расставании, бросалась на окружающих по любому поводу и всё время говорила сама себе: "В воскресенье. В следующее. Точно».

Можно было бы поехать с ними, конечно – и в работе назревал тревожно крупный простой – но изначально было договорено, что они уезжают вдвоём. Брендон очень ценил, что она доверяет ему ребёнка, и пусть по неделе или две в году, но настаивал, что всё должен делать сам.

С братом она отпускала Бобби почти спокойно – настолько, насколько вообще могла спокойно его отпускать. При минимальной разнице в возрасте, её старший братец всегда думал и вёл себя, как сорокалетний, и относился к племяннику гиперответственно. Не давя авторитетом и не устраивая истерик, как их мать, Брендон тихим голосом отдавал четкие указания, мягко и уверенно, так, что даже у своевольной Бруклин никогда не возникало мысли не послушаться, а Бобби так вообще беспрекословно выполнял все его требования. К тому же брату явно нравилось чувствовать себя хорошим воспитателем. С Брендоном Бруклин была уверена не только в том, что ребёнок накормлен и присмотрен, но и в том, что он питается исключительно полезной едой, три раза в день чистит зубы, по часу в день занимается арифметикой и ложится спать строго в положенное время. Даже Нэнни, кажется, была менее строгой в своем правильном воспитании.

Бруклин вообще любила наблюдать, как ведут себя рядом с Бобби близкие ей люди. Все воспитывали его по-разному.  Когда однажды Нэнни неожиданно не сумела приехать в Лондон  на время её дальних съемок, почти круглосуточных, оставить ребёнка было некому, и главным по Бобби на несколько дней был экстренно назначен безотказный Гилберт, дела обстояли несколько иначе. О безопасности сына Бруклин тоже не задумывалась, и готовить, как оказалось, Гилберт умел вполне сносно, но вели они себя, как два мальчишки. Могли до поздней ночи монтировать электрическую железную дорогу, на целый день пойти в зоопарк рисовать зверей, замаскировавшись до неузнаваемости и играя в разведчиков, могли целый день дурачиться и делать вид, что они обезьяны, а потому им нужно по-обезьяньи ходить, по-обезьяньи разговаривать и обедать обезьяньей едой.  Поскольку воображение у Гилберта фонтанировало играми и выдумками, они забросили все занятия для подготовительной группы, играли и читали исключительно интересные книжки, которые Бобби отказывался откладывать, пока Гилберт не дочитывал до конца, а потом еще бесконечно обсуждали сюжет и придумывали его альтернативные повороты. Когда наконец приехала Нэнни, у Бруклин возникло впечатление, что Бобби искренне огорчился. Ещё бы нет - с Нэнни не спорил даже Гилберт. Хоть и считал, что сажать человека за математику, когда в комнате не достроен такой потрясающий шалаш Робинзона Крузо, может быть полезно в десять лет, а не в пять.

Брендон был другим; у них в детстве не было так привольно и хорошо, чтобы впадать в него с таким удовольствием, с каким всегда это делал Гилберт. Как будто специально доказывая себе, что он сам себе хозяин и всё находится в  его руках, Брендон придерживался железных правил в своей жизни и убедительно, но мягко приучал ребенка к порядку, при этом не перегибая палку и доходчиво объясняя, что позволять себе можно, а что нельзя. В ежовых рукавицах он его не держал - тем более, что увозил всегда летом, и не куда-нибудь, а в Диснейленд, где они уже третий год проводили по неделе. Брендон водил его на представления, катался с ним на аттракционах, разрешал вести себя, как ребёнок и покупал всякую весёлую ерунду, которую Бобби потом с гордостью демонстрировал дома. Брендон любил возиться с Бобби - Бруклин подозревала, что, несмотря на внешнее спокойствие и полную самодостаточность, он расстраивается, что девушки не задерживаются рядом с ним надолго. Со своим мироощущением он вполне был готов жениться и остепеняться, а подруг себе выбирал каких-то недолговечных. Казалось бы, Брендон был завидной партией. Без пяти минут выпускник престижного университета, выигравший все возможные стипендии для одаренных; совладелец прибыльного бизнеса в паре со своим однокурсником; видный и понимающий парень - свекровь только не подарок, смеялась Бруклин, но брат с матерью общались два раза в год, так что и свекровь была не страшна. А девушки рядом с ним не задерживались. Не доросли, наверное,  предположил как-то Гилберт, который с Брендоном прекрасно общался, но, кажется, побаивался. Холодная, медицинская дисциплина для писателей неприменима, объяснил он. Для большинства девушек, наверное, тоже, соглашалась Бруклин.

«Мы с тобой просто два слишком взрослых, занудных одиночки», - говорил ей иногда Брендон, почти незаметным намеком давая понять, что хотел бы что-то изменить. Бруклин признавала, что во многом он прав, и опять огорчалась.

Вот и сегодня, проводив Бобби с Брендоном на очередные каникулы, Бруклин целый день пыталась чем-то заняться, и ничего не выходило. Стоило взяться за что-то полезное, как в голову тут же лезли тревожные мысли о прошлом, будущем и о том, как ей пережить эту неделю. Было обидно, как в детстве; к тому же дел почти не предвиделось, и голову, кроме проблем, занять было почти нечем. 

Но мирные картинки, не примечательные ничем, кроме обыденности, как они с Бобби завтракают вдвоём, вдвоём идут гулять на качели во дворе, вдвоём смотрят мультик и дурачатся, праздно валяясь в дождливый день на ковре, то и дело мешали сосредоточиться. Целый день все так и валилось из рук.

А дел было много: нужно было всё-таки решить про одну коммерческую, но довольно спорную роль, и вообще принять несколько решений, настолько важных, что больше не могли терпеть её вечные отсрочки. К тому же сегодня должен был вернуться Гилберт, который не выходил на связь уже несколько дней, окончательно замотавшись где-то между континентами. Безотказный в том, что касалось работы, он согласился на совершенно безумный график, и даже с сегодняшнего самолета отправился сразу на съёмку телепередачи на центральном канале. Передача была одной из самых известных, расписание в ней было составлено на много месяцев вперёд, и считалось огромной удачей, что из-за срыва в чьем-то графике туда попал Гилберт и актёрский состав его фильма. Но Бруклин слегка сомневалась, что сам Гилберт был счастлив по этому поводу.

- Ты сегодня к нему не ходи, - заявила Нэнни, когда вернулась из его дома уже ближе к вечеру. (Бруклин вздрогнула и срочно сделала вид, что работает, чтобы Нэнни не застала её над важными бумагами, бесцельно буравящей взглядом стену – потому что  опять пришлось бы слушать нотацию о рациональном распределении времени, как какой-то школьнице). Целый день дом Гилберта готовили к приезду хозяина, и Нэнни, как обычно, принимала в этом живейшее участие – во-первых, потому, что Бобби не было дома, а сидеть сложа руки Нэнни ненавидела; во-вторых, потому, что была слишком неравнодушна к Гилберту. Как у истинного англичанина, дома у него заправляла немолодая экономка – Бруклин даже не знала, как её зовут, потому что Гилберт упорно звал её миссис Хадсон -  и они с Нэнни были лучшими подружками. Постоянно пересекаясь в его доме, они обменивались рецептами, распивали длинные чаи на кухне у Нэнни и вели бесконечные разговоры о воспитании детей, народных средствах лечения насморка и поворотах сюжета  медицинских сериалов. Гилберт прозвал такие чаепития «Заседания Клуба Накрахмаленных Чепчиков», с мягкой иронией обсуждал обеих тетушек с Бруклин и уморительно стеснялся, когда на него обращалась вся мощь тетушкиной заботливости.  Гилберт то и дело вызывал материнскую нежность у большинства женщин, но боялся её проявлений, как огня; не было ничего смешнее, чем Гилберт, на которого нападали женщины старше сорока. - Элли мне так и сказала – он вошёл, поблагодарил её и сразу отпустил, сказал, пусть никто его не трогает. Конечно, ему хочется побыть одному. Он так устал, что даже почти не улыбался.

Бруклин тут же обиделась. Вообще-то, она и не собиралась сегодня приходить к нему – что она, Гилберта не видела - но после слов Нэнни в ней всколыхнулось неповиновение. Что это такое – всем можно, а ей нет? Нэнни с миссис Хадсон целый день туда шастали. Бруклин надулась, как девчонка, и закрылась в своей комнате.

Кондиционер с едва слышным шумом нагнетал в комнаты воздух. Лето вышло каким-то неправильным.  То несколько дней подряд шли холодные, нудные дожди, больше подходящие для осени или даже зимы, чем для лета. Бобби то и дело злился и спрашивал, почему сегодня опять нельзя купаться – лишиться купания было для него самым большим наказанием. Бруклин могла его понять: день за днём он просыпался и видел за окном хлещущий длинными струями дождь и мокрые, сиротливые пальмы. Сама она тоже уже устала от непогоды, но на смену ей пришло ещё одно испытание: уже больше недели в городе стояла удушающая, мучительная жара, аномальная даже для Калифорнии. Бруклин любила жаркую погоду и всегда предпочитала её холоду и даже прохладе, но сейчас и она не могла не признать, что страдает от духоты. А уж сегодняшний день вообще побил все рекорды – об этом даже говорили по телевизору, разбирая какие-то графики и проча отклонения и катаклизмы.  Бруклин откровенно устала от того, как бесконечно тянулся этот размаренный, странный вечер. В густом, плотном воздухе кислорода будто не хватало, и даже для дыхания требовалось больше усилий, чем обычно. Горячее тяжёлое небо давило на психику, нагнетая близость грозы.

Когда ей наконец надоело маяться у себя в комнате дурью вместо того, чтобы заниматься делами, она выдумала себе уважительную причину и прямо из спальни, минуя гостиную с очередным доктором Хаусом, торопливо зашагала к дому Гилберта. То и дело её подмывало посмотреть через плечо, не следит ли за ней Нэнни, но Бруклин всячески преодолевала это глупое желание. В частности, потому, что была не уверена, что не повернет назад, не решившись войти. Острое желание увидеть Гилберта хотя бы на пару минут ощущалось, как что-то неправильное.

Дом Гилберта был тёмным, пустым и непривычно прибранным; Бруклин оробела, открыв дверь и заглянув в гостиную.  Почему-то она была уверена, что просьба «никому не беспокоить» к ней не относилась. Но что, если Нэнни была права и он рассердится, что она побеспокоила его?

Раздумывая, Бруклин топталась на месте; Гилберт наверняка был наверху, в спальне, но просто так взять и заявиться туда сейчас было страшновато. А если он просил не приходить, потому что был не один? Раньше она совсем не подумала об этой возможности…

- Брукс, если это ты, то иди сюда, - окликнул вдруг Гилберт в своей обычной насмешливой манере. Бруклин вздрогнула от неожиданности и только тут заметила рассеянное свечение, выбивавшееся из-под приоткрытой двери его кабинета. – Что ты там бродишь, как тень отца Гамлета?

Из двери тянуло холодом;  Бруклин пошла на свет и увидела Гилберта, совершенно такого же, как всегда – свернувшегося на диване с ноутбуком. Основную площадь в его кабинете занимал огромный письменный стол, но он писал за ним только в выходные, когда мог посвятить работе всю ночь. Во все остальные часы, урванные после съемок, он стучал по клавишам на диване.

- Ты не лёг спать разве?

- Нет пока. Ты поэтому топталась там? Я уже испугался, вдруг это кто-то другой пришёл.

Протянув руку, Гилберт включил лампу; оба они на пару секунд зажмурились от яркого света.

- Нет, это я… Мне Нэнни сказала, что ты просил не приходить, но мне Даг написал, напугал меня… Я и подумала, что если к тебе врач придет, ты не захочешь один быть. Ты хоть вызвал его?

- Вот только вызови кого-нибудь, я вас обоих с лестницы спущу, - Гилберт капризно скривил лицо, пародируя Бобби, когда тому что-то сильно не нравилось. – Брукс, не слушай их всех. Слушай меня. Даг тебе понарасскажет сейчас, еще один крахмальный чепчик на мою голову.

Гилберт говорил и одновременно пристально следил за ней, пытаясь предугадать, будет она настаивать или нет. Бедняга; чем чаще и сильнее он болел, тем больше боялся, что кто-то заставит его показаться врачу. При виде белых халатов Гилберт пугался, как ребёнок, и сразу терял всю свою взрослость, состоятельность и интеллект. Обязательные медосмотры перед заключением контракта он воспринимал, как пытки инквизиции; ей приходилось ходить с ним и успокаивать больше, чем своего пятилетнего сына. Это была настоящая фобия – он вообще боялся показываться им на глаза. Даже когда к Бобби приходил его доктор, Гилберт всегда поспешно ретировался куда-то под предлогом срочных, совершенно неотложных дел.

- Что с тобой? Мне сказали, ты чуть ли не сознание терял.

- Вот слушай их больше, говорю же. Что я тебе, барышня, в обмороки падать? – Гилберт нетерпеливо побарабанил по ноутбуку. – Оступился на лестнице спросонья – ты же знаешь, как я люблю лестницы, а лестницы любят меня. Наступил на шнурок. Имею я право не быть роботом?

Бруклин узнала привычное смущение на его лице. Он знал, что еще не до конца убедил её.

- Послушай, ты даже говоришь странно. Только попробуй начать сейчас убеждать меня, будто ты совсем здоров.

- Спорим, я выиграю в номинации «Самая сопливая знаменитость»? – хитро осведомился Гилберт, смотря на экран. Мерцающее свечение компьютера подчеркивало его бледность, из-за чего он становился похожим на настоящего вампира. – В Лондоне был такой дубак, Брукс. Я чуть не умер. Мне все друзья по шмотке скинулись, а я всё равно потом всю дорогу мёрз.  У вас тут, правда, не лучше. Я прямо как Вергилий, путешествующий по Аду. Из ледяного озера в пекло.

Он обиженно взглянул на неё, прижимаясь теплее к спинке дивана. Бруклин по-прежнему переминалась с ноги на ногу у двери.

- Что же ты не лёг хотя бы?

Гилберт пнул подлокотник дивана своими длинными ногами.

- Что я по-твоему, стою? – гнусаво осведомился он. – Что ты встала там и топчешься, как неродная? Хоть бы села куда-нибудь… Или ты к Бобби бежишь? Скажи ему, что я не приду, я  заразный и ни на что не годный. Хочешь, покопайся в чемодане, там я какие-то штуки ему привёз…

- Бобби же с Брендоном. Уехали сегодня утром.

- Точно, - Гилберт запустил руку в растрепанную шевелюру. – Я забыл, дурная голова. Вот почему у тебя лицо такое. Ты опять несчастная и брошенная?

Бруклин стиснула с замок пальцы.

- Ты себе даже не представляешь, насколько! Я целый день места себе не нахожу.

Словно окунувшись в морозильную камеру, Бруклин вошла в охлаждённую комнату.  Подвинула какие-то книги, переложила стопку папок, печатных листов и умостилась на кресле рядом с его диваном. Неподготовленный человек при взгляде на это помещение мог решить, что здесь проводился обыск или произошло ограбление со взломом; на самом же деле порядка в кабинете было больше, чем во всех остальных комнатах, вместе взятых. В отличие от остального дома, здесь, в разбросанных повсюду книгах, папках, флешках и клочках бумаги чувствовался сумбурный и понятный только Гилберту странноватый порядок.

- Не печалься, Брукс, - проговорил Гилберт с доброй хрипотцой в голосе. – Тебя всё равно никто ему не заменит. Время же быстро пролетит, ты знаешь.

- Ещё до воскресенья ждать, - пожаловалась она, радуясь, что он всё понял и не надо объяснять, с чем связано её непропорционально плохое настроение. Нет, ему она тоже не признавалась. Но Гилберт, он всегда понимал почему-то больше, чем остальные.

- Да, ждать воскресенья тяжко, - Гилберт также по-доброму посмотрел на неё, отвернулся и чихнул.  А она как раз и не поняла, что он имел в виду.

Бруклин поёжилась под струёй почти ледяного воздуха.

- Как у тебя холодно здесь, Гилберт.  Ты не сильно кондиционер поставил?

- Да, ты замёрзнешь наверняка. Завернись вон в одеяла, лежат на кресле.

- Да я-то да, а ты? Ты вон весь дрожишь в этом холодильнике.

- Сама ты холодильник, глупая Бруклин. Я, может, полчаса решить не мог, что мне больше хочется – греться или дышать, - он воинственно увернулся, когда она попыталась сесть рядом, и, словно что-то вспомнив, полез куда-то в своём компьютере.

Бруклин неожиданно поняла в этот момент, как она рада, что он приехал.

- Ты что же – неужели работаешь сейчас?

- Да если бы, Брукс. У меня мозги спеклись нафиг, - Гилберт снова нажал какую-то кнопку, сосредоточенно посмотрел на экран и вздохнул с какой-то странной досадой. – Сижу, туплю к компе.

- Иди спать. Что ты завернулся в какую-то тряпку? – она поправила странную коричневую хламиду, свисавшую с дивана. – Сидишь, дрожишь – у тебя одеял, что ли, нет?

- Это мамина лама, - обиженно прогнусавил он с выражением оскорблённого достоинства.- Мамина лама из Аргентины. Самая тёплая шерсть на семи континентах. Она мне дала, когда мы в Лондоне виделись. Вот я с тех пор всё испытываю, согреет она меня или нет.

У него так смешно получалось говорить в нос, что Бруклин улыбнулась. И всматривалась в него – то ли он так странно выглядел из-за своего нездоровья, то ли ей чудилось что-то странное, глубоко запрятанное в незнакомое выражение его глаз.

- Хватит меня рассматривать. Оценила красоту невиданную?  - Гилберт отвернулся и снова уткнулся в компьютер. – Расскажи лучше, как у тебя дела тут. Решила что-нибудь? Или еще больше убедила себя в том, что всё плохо?

Бруклин как раз и думала, что, когда он приедет, она сможет обсудить с ним все свои за и против. Пытаясь принять решения, она часто облекала свои мысли в форму разговора с ним, потому что так было легче думать. Гилберт, он как-то умел выбрать именно то, что надо. Ей все хотелось научиться так же…

- Гилберт. Не уходи от темы. Если бы я была твоей мамой, я бы тебя прибила уже.

Он удивился повороту её мысли.

- Думаю, уже много лет назад, причём с особой жестокостью.

- Отдай мне сейчас же свой ноут, съешь таблетки и ложись спать! Ты когда-нибудь доиграешься; ну нельзя так наплевательски к себе относиться! Нахрен тебе этот роман такой ценой, ты хочешь, чтобы его издали посмертно?

- Оо, страшная глупая Бруклин, пришла наказывать меня за мои грехи, - не ведя бровью, Гилберт опять обновлял страницу. Длинные пальцы гибко танцевали на тачподе, как обнажённые балерины.

- Ты бы видел себя; ты похож на зомби!

- Учи матчасть, зануда; я всю жизнь вообще-то вампиром был.

- И ты ещё говорил мне, что я не умею расставлять приоритеты и загоняю себя по пустякам. Это ты-то, да ты будто специально себя гробишь!

- Бухти, бухти у меня над ухом; смотри, а я уже две партии выиграл в цветные шарики, - хлюпнув носом, он продемонстрировал ей окно какой-то пиратской компьютерной игры с надписью "новый рекорд".

- Так, ну всё,  иду на риск, - Бруклин резко встала и попыталась забрать у него компьютер, но Гилберт с неожиданной горячностью вцепился в него, притом не в шутку, а с неподдельным испугом.

- Ты что, Брукс, это же источник жизни. Я боюсь отвлечься от него, отпусти, отпусти.

У него были горячие, сухие руки. То, что он воспротивится и не будет отдавать своё имущество, было предсказуемо; странным было совершенно истерическое выражение его глаз, с которым он вцепился в шумящий от перегрева ноутбук.

- Ты что, Гилберт? - Бруклин отпустила его драгоценный компьютер и озадаченно вгляделась в его лицо. - Я же осторожно, я знаю, что это твое сокровище. Просто у тебя глаза очень красные, ты же хуже делаешь себе.

- Да знаю я, Брукс, знаю, - также быстро голос его из нарочито беззаботного зазвучал глухо и совершенно безрадостно. Он съехал на подушках вниз, и только тут наконец начал выглядеть по-настоящему измученным.-  Не воспитывай меня, честное слово; и без тебя тошно.

Бруклин озадаченно замолчала. Кожа покрывалась мурашками от нагнетаемого кондиционером холода.  Гилберт с обречённым видом снова обновил страницу, что-то пощёлкал и огорчённо вздохнул.

Они долго молчали. Гилберт зябко жался к дивану и устало мигал в темноте. Компьютер погас, и он тут же реанимировал его поспешным движением пальцев.

- Что-то все-таки случилось?

- Что только не случилось, Брукс.

Голос был другой, настоящий. Без попыток изобразить, что он ничем не тяготится.

- Я могу тебе чем-нибудь помочь? Не знаю…что-нибудь сделать?

- Убей меня нежно, - буркнул он, обновил страницу и осведомился нарочито обыденно: -  А ты ужинала уже?

- Хочешь есть? – обрадовалась Бруклин. – Что принести тебе? Давай я что-нибудь приготовлю.

- Нет, только не есть, Брукс, пощади меня, - он потряс головой, будто она предложила что-то ужасное. – Давай чаю просто выпьем. Я твой любимый привёз из Англии.

- Ну давай, - не обязательно было знать его, как облупленного, чтобы догадаться, что ему не хочется разговаривать, смотря снизу вверх с дивана. Когда пьёшь чай, всегда кажется, что ты при деле. – Сейчас я принесу.

- Не, давай я сам. Ты не умеешь.

- Вот только двинься, я оторву тебе уши и пришью на задницу, - Бруклин натянула ему на плечи «мамину ламу», которая всё время сползала с него на пол. – Ты хуже Бобби, Гилберт.

- Ты хуже крахмальных чепчиков! Убери свои холодные руки от меня! Вампирша-ледышка.

Инстинктивно, как всегда с Бобби, Бруклин положила руку ему на лоб, победив в небольшой схватке; он сразу убрал её и какое-то время подержал её ладонь в своих теплых пальцах.

Бруклин вдруг очень обрадовалась, что не испугалась прийти к нему.

- Ладно, так и быть, - хрипло проговорил он заговорщицким тоном. – Я раскрою тебе секрет и научу заваривать чай, как настоящие англичане.

- Что, есть какой-то особый способ?

- Конечно, есть! Слушай внимательно. Чтобы заварить по-настоящему вкусный чай, на каждую чашку нужно положить ровно 38 чаинок.

- Да разбежался, ещё я буду тебе чаинки считать.

- Конечно, считать! Ты думаешь, я почему всегда так вожусь долго? Каждый раз надо отсчитать по 38 чаинок на чашку. Ни больше, ни меньше.

- По одной на каждый твой градус, что ли? – он не улыбался и выглядел клятвенно серьёзным. Это сбивало с толку.

- Не перебивай! Этот секрет передается из поколения в поколение! Ты только не говори никому, Брукси, я тебя прошу. Я тебе по большому секрету рассказал, как другу!

Он опять использовал фразочки Бобби; Бруклин это всегда умиляло.

- Бедняга, ты бредишь или говоришь серьезно? По 38? На каждую чашку?

- Сама ты бредишь, упрямая Бруклин. Я к тебе с секретом фамильным, а ты… Если, кстати, положить 37 или 39, то это сразу чувствуется. Все целебные свойства пропадают. Я уже не смогу это пить. Пошли я покажу тебе.

- Встанешь – убью, - пригрозила Бруклин и озадаченно побрела на кухню.

Интерьеры у них были почти одинаковые – когда речь зашла о покупке мебели, Гилберт купил себе только кровать, письменный стол и книжные шкафы и так бы и жил без кухни или гардероба, если бы Бруклин не занималась дизайном обоих домов одновременно. Он ей сказал, что полностью доверяет ее выбору – «ну, только чтоб удобно было» - и она с удовольствием приняла вызов, потому что ей как раз очень нравилось выбирать интерьеры. Они вообще часто доверяли друг другу выбор чего-то, чем не хотели заниматься сами. Гилберт давно уже не выбирал сам ни одежды, ни мебели, ни, например, ресторана, если ему надо было с кем-то встретиться – сразу шел и спрашивал у неё. А одежду она со временем стала покупать ему сама и без спроса, потому что он мог проходить год в одной футболке, не замечая, что со временем начинает напоминать неопрятного алкоголика. Часто он спрашивал её мнения о людях, с которыми сводила работа – Бруклин знала  довольно многих из их мира, а он по-прежнему старался собрать о человеке как можно больше сведений перед тем, как начать сотрудничество. А уж всё, что касалось цифр или счетов, он даже не трогал – цифры были по её части.

А по его части были наоборот, слова – Бруклин, в свою очередь, уже и не помнила, когда в последний раз сама покупала книги. Гилберт знал, кажется, всех писателей на свете, и круг чтения и её, и Бобби был им полностью сформирован, потому что даже по запросу «для души и на ночь, но чтоб интересно» или «что почитать, когда я хочу страстей» он умел на редкость удачно подбирать ей книги. Оценивать сценарии без него она тоже перестала, и каждый фильм тоже хотелось обязательно с ним обсудить; всё, что казалось слова, Гилберт чувствовал на порядок тоньше нее. Она постоянно ждала его мнения о чём-то, что ей понравилось, радовалась, когда совпадали их оценки, и старалась научиться у него критериям, по которым он оценивал всё, что видел.

Нахмурившись, Бруклин в нерешительности застыла над жестянкой с чаем. В кухне было не так холодно, как в кабинете, то разница по сравнению с душной липкой улицей была разительной – даже мысль о горячем чае не внушала ужаса. Закипая, вода наполняла кухню уютным бульканьем.

На двадцать третьей пришлось вздрогнуть от полувозгласа, полувсхлипа, донесшегося из-за спины.

- Ты считаешь чаинки?! – выговорил Гилберт, остановившись у двери кабинета. Он то ли улыбался, то ли готовился заплакать. – Да ладно; серьёзно, что ли? Ты повелась и считаешь чаинки на каждую чашку?

Злобно Бруклин швырнула в чайник остатки заварки и с грохотом захлопнула жестянку.

- Гилберт, ты самая мерзкая тварь, которую я встречала в жизни.

- Брукс! Считай, что я выиграл Оскар! – Гилберт прислонился к ней со спины, а когда она передёрнула плечами, взгромоздился на стул, радуясь, словно в рождественское утро. – Нет, честно, у меня именины сердца! Это же первый раз, когда мне удалось наконец тебя разыграть. Всю жизнь было наоборот.

- Готовься к пересадке ушей на задницу, которую ты совершенно напрасно поднял с дивана.

- Лучше пересади на коленки, Брукс. Тогда я буду, как кузнечик. Слышать ногами.

Подкупающе улыбаясь, Гилберт поёжился и тяжело облокотился на стол. Сердиться на него, когда он так напоминал Бобби, у Бруклин не получалось. Он слишком трогательно делал вид, что с ним всё в порядке – и кто-нибудь другой, может быть, и повёлся бы, но уж точно не она.

Она разве что с чаинками накололась.

- Пей до дна, изверг, - Бруклин со стуком поставила перед ним чашку. – Залейся.

- Не обижайся. Честное слово, я не ожидал, что ты поведешься, - усмехнулся Гилберт будто даже извинительно. – А ты чего не пьёшь? Ты же любишь этот сорт.

- Это не я тут мозги выкашливаю. Ты хоть понимаешь, что я могу сделать с тобой в отместку за твои чаинки?

- А, ты не ешь в доме врага своего? – ухмыльнулся Гилберт, наблюдая, как она садится напротив с деланным презрением на лице. – Господи, Брукс. Это как напоить путника в пустыне, - выдохнул он, не отрываясь от чашки. – Не знаю, сколько ты бухнула туда чаинок, но это точно как баунти. Райское наслаждение.

Щурясь от горячего пара, он пил глубокими, усталыми глотками. Бруклин не выдержала и тоже налила себе; Гилберт всегда ел и пил вкусно, как в рекламе - невозможно было устоять.

Вдали что-то грохотнуло. Кажется, духота-таки накликала грозу.

- Не советую тебе связываться с австралийцами, Брукс, - выдохнул Гилберт, протирая глаза. -  Можно концы отдать, пока долетишь оттуда. В этот раз мы обратно 52 часа летели, если в целом. Три пересадки, фотоохота в каждом туалете, прилетаешь – и добро пожаловать в телевизор. А потом они удивляются, когда я с лестницы падаю. Я тоже удивился, что это я жив до сих пор.

Бруклин подлила ему добавки, предвосхитив его просьбу.

- Не соглашайся больше на такой график. Что ты как мальчик. Сказал «нет» - и все. В конце концов, кто им деньги зарабатывает – ты им или они тебе? Да они на тебя молиться должны. А так увидели, что бы безотказный, сели на шею и едут.

- Да дело не в графике, - передернулся Гилберт, зябко обнимая обеими руками свою чашку. Они стоили друг друга – его руки и его чашка. Только такими клешнями и можно было обнять это ведро. – У меня вообще всё неправильно. Вообще всё нужно менять.

Он снова смотрел с тем же безрадостным, почти отчаянным выражением. Бруклин никогда не видела у него такого взгляда.

- Слушай, ты меня пугаешь. Может, мне всё-таки позвать кого-нибудь? Я тебе доброго доктора найду.

- Не нужен мне твой доктор, - Гилберт отшатнулся и чуть не упал с высокого табурета. – Ненавижу докторов. Я вообще всех ненавижу. Оставьте меня; мне ничто не поможет. Я буду как Грегор Замза. Молча страдать. Залезу в угол и умру от боли и холода.

У него было такое измученное выражение лица, что Бруклин не выдержала и фыркнула.

- Вот правду говорят, что у мужчин настолько низкий болевой порог, что если бы вам пришлось рожать, вы бы все умерли.

- Ага, смеёшься?  Вот правду говорят, что все женщины – стервы. Все люди – враги. Весь мир – бездна, - Гилберт безрадостно шмыгнул носом и тяжело перевел дух. – Вся жизнь – борьба, Брукс. А моя притом ещё и абсолютно бесполезная.

У неё опустились плечи.

- Ты просто чувствуешь себя плохо, вот тебе так и кажется. Не нагнетай себя; ложись спать.

- Я не могу спать, - капризно отпарировал Гилберт. – Я уже несколько ночей не сплю. А с самолётом так вообще не знаю сколько.

- Да ладно? – неспящий Гилберт был Бруклин неизвестен. Сколько она знала его, он никогда не высыпался и всегда жаловался на сонливость. Где он только не засыпал – в машине, в зале ожидания, на кушетках в гримёрных, в баре под гремящую музыку, на ковре в детской в разгар игры… Кажется, все эти годы она только и делала, что будила его. – Ты? Не можешь спать? А, ну всё понятно – тебя просто подменили, и ты – это не ты.

- Я бы хотел, чтоб это был не я, - безжизненно передернул плечами Гилберт. – Я засыпаю минут на десять, а потом просыпаюсь. И начинаю думать. Потом опять выключусь, и мне всё время что-то снится, какие-то картинки, такие страшные, Брукс, что лучше и не спать вообще… Я всё пытаюсь что-то исправить, хочу перестать думать, но не могу… И спать тоже не могу.

- Ну хочешь, я дам тебе как следует по башке, ты отрубишься и ещё долго потом не сможешь думать, - без улыбки предложила Бруклин, приглаживая его растрёпанные волосы.

- Пойдет. Бей.

Молнии сверкали всё чаще, и поднялся ветер. Было слышно, как по крыше шлепают ветви деревьев.

- Ты совсем не хочешь мне сказать, что случилось?

Гилберт тяжело сглотнул, будто ведя какой-то спор с самим собой.

- Крысятник снесли в прошлом месяце.

- Что-что?

Он горестно кивнул.

- Крысятник. Мою студенческую квартиру. В которой мы жили со Стивеном.

- А, ну конечно. Которая напротив морга?

- Ну да. Из-за этого его и снесли, наверное. Больница расширяется. Она же одна из самых крупных в Лондоне теперь. Там строят новый корпус, и соседние дома расселили и снесли. Да и неудивительно: ещё когда мы там жили, там штукатурка обваливалась и крыша протекала.

«Байки из крысятника» Бруклин могла слушать бесконечно: казалось, у Гилберта не иссякали истории из его юности, которые он рассказывал по много раз так, что она каждый раз покатывалась со смеху.

- И ты очень огорчился? Неужели настолько, чтобы лишиться сна?

- Мы всю ночь, которая у меня в Лондоне была, просидели со Стивеном на развалинах. Мы под ограждение пролезли – там стройка сейчас, только фундамент разбирают. Так холодно было, мы всю ночь проговорили, пока не рассвело.  Представляешь, если бы нас оттуда в участок забрали – была бы история.

Гилберт невесело усмехнулся, смотря на стол. Он старался сегодня не поднимать на неё глаз. То ли стеснялся непарадного состояния, то ли не хотел быть с нею слишком откровенным, демонстрируя отчаяние в своих глазах. То ли просто устал держать голову прямо.

- А Стивен с Эммой разводятся. Уже документы подали,- тем же нарочито спокойным, без эмоций голосом сообщил Гилберт.

Бруклин не сразу поняла смысл его фразы.

- Не может быть.

На эту новость реагировать спокойно она не могла.

- Не может быть, Гилберт. Я не верю.

- Я сказал ему то же самое.

Бруклин не знала, что ответить. Стивен и Эмма были лучшими друзьями Гилберта, с которыми они уже несколько лет подряд встречали Новый год. Бруклин познакомилась с ними в свой первый же визит в Лондон, когда Гилберт пригласил их с Бобби в дом своих родителей. Эмма и Стивен были похожи, как родные брат и сестра; рядом с ними было трудно находиться – так остро чувствовалась разница между их тёплой любовью и ее одиноким холодом. Бобби учился писать печатными буквами, потому что ему нравилось играть в переписку с их дочкой. Эмма была в глазах Бруклин идеалом счастливой женщины.

- Ты что, не может быть, Гилберт! – Бруклин бессильно уронила на колени руки. – Я ведь даже не представляю их по раздельности! Они как будто созданы друг для друга! Я всегда считала…

- Ладно ты, - хрипло продолжил Гилберт. – Я знаю Стивена с пятого класса. За сто лет до того, как они познакомились. И даже я не представляю их по отдельности.

- Почему, что случилось?

- А я так и не понял. Всю эту чертову ночь на семи ветрах Стивен пытался мне объяснить, а я так и не понял, - Гилберт в замешательстве развел руками. – Я, понимаешь, как-то не представляю, как это – разлюбить. Просто так вот, взять и разлюбить человека, с которым ты родной. Я могу еще понять, там, полюбить другую, встретить кого-то – бывает, наверное, мало ли людей на свете. Но разлюбить? Просто так? Не знаю, не могу себе представить. Я в своей жизни ещё никого почему-то не разлюбил. Как бы ни старался. Фу, как меня тошнит, - он со стуком отодвинул чашку и положил голову на сложенные руки.

Настоящий писатель, подумала Бруклин, осторожно погладив его тяжёлую голову. Только писатель, наверное, может переживать чьи-то еще эмоции так ясно, чтобы не мочь заснуть. Как, наверное, хорошо иметь друга, который переживает твой развод, как свой собственный. А когда у неё будут какие-то проблемы, мелькнула мысль, он тоже также будет изводить себя переживаниями за неё?

- Гилберт, но ты же не поможешь им, если лишишь себя сна.

Он тяжело вздохнул, и полированная столешница затуманилась от его дыхания.

- Да, самого главного-то я тебе и не сказал, - продолжил Гилберт будто между делом, поднимая голову. Снова его голос звучал нарочито небрежно, без той измученной глухоты, с которой он говорил только что. – Кажется, я по-крупному просрал свой роман.

- Твой роман? Твой, тот самый? Ты дописал его?

- Да я уже давно дописал, просто редактировал… В общем, так получилось: у меня в Лондоне литагент есть, Брукс. Помнишь, я упоминал иногда – Френсис ее зовут… Да ты её знаешь ведь. Я с нею уже давно связан – она мои статьи читала, рассказы, которые я под псевдонимом публиковал, она пристраивала… И всё время мне: «ну, готов?» «Ну, не затягивай!». Так она меня и доехала с этим «не затягивай». В этот раз, когда я там был – с утра, прямо из крысятника пошел, холодно было – страх… Я и отдал ей сдуру всю первую часть… Ну, там по правилам положено… Синопсис, завязку, кульминационный момент… Я как идиот ещё и эпилог ей сунул – ну ты представь, какой сумасшедший. И у неё в руках теперь вся рукопись моя. Блин, Брукс, это хуже, чем твой мандраж, когда ты Бобби в первый раз в детский сад отвела. Мой текст, понимаешь? Настоящему агенту! Мой родной текст, целиком, все файлы! Мою, блин, кровиночку! Со всем аппаратом, а я даже вычитку контрольную не закончил как следует со своей беготнёй!

Истерические искорки в его глазах были теперь почти объяснимы. Бруклин сразу заподозрила, что связаны они ни с чем иным, как с его романом.

- И? Что было дальше? Она тебе ответила?

- Да ответила… Отзвонилась в срок, как договаривались. У меня было пять утра и я только смог заснуть, ну это ладно, фигня… Заявила, что ей понравилось! Понравилось, притом по-настоящему! – он с трудом перевел дух, прижав руку к груди. – Знаешь, эти слова – «большой потенциал», «целевая аудитория», «читательская ниша»… И ладно слова – я по голосу чувствовал, что ей понравилось! Я по голосу всегда могу установить, с чувством человек о тексте говорит или нет… А у неё ведь было такое чувство, Брукс! Она даже сказала, что ночью читала и оторваться не могла, так было интересно!

- Правда? – Бруклин хлопнула в ладоши. – Но это же хорошо? Что это значит – она издаст его теперь?..

- В этом и фишка, Брукс. Она-то не показатель… Она же агент, а не издательство. В издательства она только её предлагает. Вот прямо на этой неделе и предлагает…

- И что?

- И что? И ничто. Она уже сто лет назад как связалась со всеми редакторами. Еще список мы с нею согласовывали, в Токио в три ночи, вроде было так многообещающе…  Неделя прошла, Брукс! И ни одного ответа!

За его деланным равнодушием читалось отчаяние.

- А неделя – это разве много?

- Это целая вечность, Брукс. Убей меня.

- Может, просто ещё рано? Не может быть, чтобы просто  не было так ответа.

- Да может быть, легко может быть. Просто потом отказ придет официальный, на бланке на таком, и все. Я ж говорю, я не знаю, как я ещё жив, - Гилберт запустил руку в волосы и принялся шерудить ею так, как будто хотел снять с себя скальп. –А Френсис наверняка просто меня жалеет, не знает, как мне сказать. Она же знает, что я сам всё пойму, раз нет ответов.  Я ж работал в агентстве, знаю, о чём речь… Когда редактор видит стоящий материал, он старается за собой его застолбить, как можно быстрее. От этого же прибыль зависит, в бизнесе, понимаешь? Я же помню – иногда через несколько часов агент ответ получает, мне еще срочно надо было копии делать… Если отзывов нет так долго, значит, этот текст никому не нужен!

Бруклин облизала губы. Здесь ей точно было нечем его утешить. Она ничего не понимала в издательском деле, мало что понимала в литературном процессе – ей просто дико, до безумия хотелось, чтобы не пропал даром его огромный труд, из-за которого он годами не давал себе спать.

- Я сам виноват, я знаю – это совершенно логично, - продолжал Гилберт, быстро втягивая в себя воздух. – Только идиот мог согласиться разослать свой сырой и бездарный текст в лучшие издательства Англии! Да они и смотреть не будут этот детский лепет! Бредни бессонного дурака, еще и отредактировано плохо! Представляю, как повеселится тот, к кому попадет в руки мой опус. К тому же у меня синопсис тупее некуда, и я совершенно неправильно определил жанр. У меня не реализм – у меня фантастика! Глупая, низкосортная и унылая фантастика! Брукс, я умудрился написать роман о том, чего не существует!

Очень хотелось помочь ему; взъерошенному, огорчённому и помолодевшему из-за нездорового румянца. Бруклин бессильно перебирала в голове все те случаи, когда ему удавалось найти для ее утешения самые правильные, казавшиеся такими нужными слова. Неужели она не сможет сейчас ответить ему тем же?

- А о чём ты писал?

- О любви! – выплюнул Гилберт насмешливо, как будто это была невесть какая глупость – писать о любви. – Ну, помимо всего прочего. Там вообще-то было четырнадцать сюжетных линий…. О любви, которая там якобы существует. Сохраняется годами, что-то там преодолевает. Делает жизнь лучше, - он презрительно фыркнул. – У меня даже конец почти счастливый, Брукс. Ну кто поверит? А ещё делал вид, что пишу серьезную вещь. Да единственное издательство, которое может меня издать – это серия розовых обложек, «сказки для самочек» называется, - он тоскливо оглянулся в сторону компьютера. – Она мне сказала, что к концу недели точно будут ответы. Что будет держать меня в курсе. Там по правилам только через неё связь держится. И вот рабочая неделя кончилась, воскресенье уже кончается, а я все жду. Думал, хоть одно ответит, или какое-нибудь движение хоть… Слушай, будь другом – посмотри мою почту? Я уже не могу видеть этот пустой ящик. Открываю, там новое письмо, у меня сердце разрываться начинает. А там: «лучшие средства от импотенции по низким ценам». Я за сегодня штук тридцать перенёс таких инфарктов, наверное. И почему-то никак надеяться не перестаёшь, как придурок…

И Гилберт снова лёг головой на стол, измученно ткнувшись лицом в сложенные руки.

Бруклин медленно сползла с табуретки, прошла в кабинет и обновила страницу его почты. Сердце ёкнуло – в папке «Входящие» было одно непрочитанное письмо. Жадно схватив компьютер, она кусала губы, пока имейл грузился, а потом долго слушала, как громко стучит в ушах сердце. «Купите дачу на побережье и получите в подарок электрошашлычницу!» - язвительно призывала почта.

Гилберт почему-то никогда не умел как следует отписываться от спама.

Грянул гром, и наконец начался дождь – разом, дружно, словно небо слишком долго держало его внутри.  Среди незанавешенных, до пола окон было ощущение, что они окружены со всех сторон торопливым, сбивчивым стуком капель.

Перегретый компьютер благодарно крякнул, когда она завершила работу. Захлопнув крышку, Бруклин аккуратно сложила в несколько раз скомканную на диване «мамину ламу».

Когда она накинула её на его плечи, Гилберт вздохнул почти так же, как ноутбук.

- Там в спальне у тебя должно быть тише, ставни шум не пропускают, - чтобы он согрелся, Бруклин осторожно тёрла через одеяло его спину. – Ты лекарство выпей, оно наверняка поможет тебе заснуть. А когда заснёшь, всё сразу начнёт забываться.

Гилберт медленно поднял голову, стараясь не уронить лежащий на плечах плед. Ему нравилось, как она гладила ему спину, и поэтому она не переставала.

- Можно, я попрошу тебя? – спросил он медленно, стесняясь и одновременно соглашаясь с нею. – Завтра, когда будет время, приготовишь мне кое-что? Это быстро…

- Я знаю, куриный суп? С лапшой, как ты любишь?

- Да, и побольше мертвяка…Ну, варёного. Я целую вечность уже мечтаю о нем. Это будет очень большая помощь.

- Завтра ты проснёшься, я уже все приготовлю.

Яркая молния на секунду осветила сад. Промокшие качели, поникшие цветы, дрожащий от капель тёмный бассейн. Снова загремел гром, и Бруклин машинально чуть придвинулась к нему.

- Хорошо, что ты хоть успел прилететь до грозы.

- Хорошо, - кивнул он безучастно. Помолчал и продолжил в том же обыденном тоне, - Хорошо, что ты пришла, Брукс. Мы вроде не договаривались, а я почему-то ждал. Не знаю, почему.

Подняв голову, он неожиданно уткнулся лбом в её плечо, тяжело прислонившись всем телом. Уткнулся не горестно и не отчаянно, а уютно, как ребёнок. Бруклин осторожно, тепло обняла его.

- Хочешь, я останусь, - спросила она спокойно. – Чтобы ты не был один сейчас. Вдруг тебе будет спокойнее, если буду здесь.

- Будет, - кивнул он, подумав. – Ничего тебя не держит? Бобби нет?

- Бобби с Брендоном. И Нэнни к себе ушла.

- И дождь такой сильный, ты промокнешь, пока дойдёшь.

- Ну да. Мне так далеко идти.

Они невесело посмеялись; Гилберт так и утыкался в неё головой, и она гладила его спину.

- Да, тогда я очень хочу, чтобы ты осталась, - со вздохом проговорил Гилберт, и Бруклин стало тепло от его горячего дыхания.



Источник: http://robsten.ru/forum/18-1636-1
Категория: Фанфики. Из жизни актеров | Добавил: MonoLindo (15.06.2014)
Просмотров: 276 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 5.0/11
Всего комментариев: 2
avatar
2
Спасибо за главу. Он кажется таким одиноким, так жаль его.
avatar
1
Какая теплая, по-домашнему уютная, глава. Спасибо! good
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]