Фанфики
Главная » Статьи » Фанфики. Из жизни актеров

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


"Опять не могу без тебя". Глава шестая. Часть первая.

Глава 6

«Люди играют в любовь»

«Людям, которые хотят писать, я могу посоветовать только писать. И это может выглядеть издёвкой, но, на самом деле, это очень трудно. И не бросать этого, когда тебя предают, не разувериваться в этом, когда тебе не нравится то, что ты читаешь по итогу, не проклинать всё это с самого начала, когда тебя не печатают, не публикуют, или ты какого-то должного отклика не получаешь. Это служение, такое же, как и любовь, например... С этим надо отношения выстраивать. Это не просто что-то, что на тебя упало, и теперь тебя прославит и лишит тебя проблем. Это служение, работа, ремесло, и надо заниматься этим, чтобы каким-то образом оно в тебе выросло потом и стало тем, чем нужно».
Вера Полозкова.

- Гилберт! С тобой так приятно говорить о настоящих культурных ценностях! – воскликнула его новая знакомая на верхнем грудном регистре – видимо, чтобы фраза звучала проникновеннее.  – Ты не представляешь – иногда мне так одиноко от того, что все вокруг хотят говорить исключительно об ихних идеалах!

И она снова включила первую скорость на своих ресницах.

Гилберт еще раз украдкой попытался отъехать от нее по неудобному кожаному дивану. У девушки была на редкость острая, зауженная коленка, якобы кокетливо выступающая из струящегося, наверное, очень модного наряда. Эту красоту провели к нему по знакомству на афтер-парти, проходящую после премьеры в одном из лоунджей кинотеатра. Вроде как это была студентка Оксфорда, которая стажировалась в Сорбонне, «тонкий ценитель изящных искусств». Тонкой она действительно была; Гилберту все время казалось, что, если она приблизится еще немножко, то коленка обязательно вопьется в него, и все время пытался отдалиться от этого острия.

- Да, есть такое дело. Человек ведь по сути своей всё равно всегда одинок.

- Ах! Да, так и есть! – у надежды мировой науки был очень странный, совсем не лондонский говор, и волей-неволей Гилберт сдавленно икал на каждую грамматическую ошибку. - Скажи, пожалуйста, а как ты думаешь – литература ведь внесла свой основоположный вклад в уникальное развитие человечества?

Лоунж не был рассчитан на такое количество народу, что собралось после премьеры. В сравнительно небольшом помещении теперь витали густые клубы сигаретного дыма, и каждая лампа была окружена маленьким нежным облачком. Его постоянной ломке новообращенного не-курильщика они не приносили вовсе никакого облегчения.

- А я, знаешь, смотрю на человечество, и что-то не очень рад тому, куда оно в итоге развилось, - Гилберт неуклюже поерзал на скользком диване. Острая коленка по-прежнему маячила где-то в неприятной близости. Как у людей получается сохранять такую нездоровую худобу? Хотелось схватить это юное дарование и насильно запихивать в нее сдобные булки, а еще лучше - полножирную сою для откорма скота. – Помимо литературы развили только оружие массового уничтожения.  А это не очень как-то соседство.

- О, как ты прав! – снова закатила глаза то ли Мэллори, то ли Виллоу; он благополучно забыл ее мудреное имечко. – Ты всегда очень замечательно обо всем рассуждаешь. Знаешь, я давно замечала, что мне особенно легко найти душевную близость с теми, кто любит литературу… - как будто невзначай, она дотронулась до его локтя легкими, изящно наманикюренными пальцами. - Ведь ты, наверное, согласен, что те, кто любит литературу, по-особому чувствуют эстетические категории жизни?

Гилберт, сам того не ожидая, улыбнулся, задумчиво наклонив голову. Увидев его улыбку, студентка Оксфорда засияла как будто еще сильнее. От нее вообще  исходило призрачное свечение, потому что она была обвешана стразами с головы до ног, и хотелось сморгнуть, когда на нее падал свет.

- Да про себя, если честно, я не могу сказать, что люблю литературу, - признался Гилберт расслабленно, заранее понимая, что говорить этого не стоит, но не беря во внимание собственные же аргументы. – Я просто очень читать люблю.  Не могу пройти мимо, если вижу какой-нибудь интересный текст…  Но с практической точки зрения, не с научной. С научной надо же не просто читать, а рассуждать потом, анализировать конкретные приемы, по полочкам все раскладывать… С процессом чтения это вряд ли сравнится. Когда выбираешь себе книжку, потом открываешь ее, нюхаешь, тискаешь в руках страничка за страничкой… Это же ни с чем не сравнимое чувство! Тебе знакомо?

Длинные ресницы задумчиво похлопали.

- Да…- протянула она неуверенно. – Только… я книги не покупаю… Я их всегда читаю электронные  в Интернете, у меня для этого специальный айпад.

- Конечно. Сейчас вся молодежь так делает, - понимающе кивнул Гилберт и только потом понял, что звучит, как занудный старик. – Удобно, конечно, когда в разъездах. Но магия книги все-таки в шелесте страниц… В их запахе…

- А вот если бы ты был на необитаемом острове, какую книгу ты бы взял с собой? – снова жадно наклонилась к нему Мэллори-Виллоу. – Скажи мне! Я поставлю это в заголовок нашего интервью…

- Ах да, - Гилберт почему-то забыл, что и это тоже было интервью. Неформальное, конечно, по знакомству – аж двое распорядителей указали ему, чтобы он обязательно уделил ей внимание. Он и уделял - потом переключался на других собеседников, и вообще целый вечер, как и полагалось, переходил из рук в руки - но Острая Коленка так все время и возникала рядом, выводя его на разговор.  И наверное, поэтому он забылся и думал, что это они разговаривали. А может быть, потому, что журналистка слишком радовалась встрече и говорила о себе ничуть не меньше, чем он. - Так и запиши. На необитаемый остров я бы взял с собой роман «Улисс». Потому что только там я бы смог его прочитать.

- О! А я читала! – обрадовалась девушка и беззвучно захлопала в ладоши. – Мне очень понравилось! Особенно там, где про циклопа и про русалок. Это тот, который стихами написан, да? Такими, странными…

- Не совсем, - Гилберт открыл было рот, чтобы прояснить ей разницу между «Улиссом» и «Одиссеей», но прикусил язык. Не хотелось выставлять ее неучем,  а самому выглядеть заумным занудой. Наверное, со временем она разберется, что есть что.  – Интересно, а ты? У тебя есть книга, которую ты возьмешь с собой на необитаемый остров?

- Есть, - слой тонального крема подвергся изнутри атаке розового, по-смешному девчачьего румянца. Девушке польстил его интерес. – Только ты не смейся…

- Не буду.

- Сага «В тумане»…

Смеяться он не стал, но губы сами по себе растянулись в улыбке. Кто бы сомневался. Двадцать лет. Распахнутые восхищенные глаза.  Розовые сердечки на маникюре.

- У меня все части закачаны в андроид и айпод. Я всегда читаю их в самолетах, потому что я очень летать боюсь, прямо до паники! А они, не знаю, успокаивают… Даже когда просто в руки их берешь.  Правда, Гилберт, я ведь много книг читала, списки, что дают на факультете, читаю почти целиком, чуть ли не на половину – но ни одна книга из всех мне еще так не понравилась!

- Ничего, это простительно, - подмигнул он, увидев, как она виновато опускает голову. У нее получалось в высшей степени кокетливо. – Бывает, с вами девочками особенно. Сестры мои тоже все с ними не расстаются. И Бруклин повсюду возит их с собой.

- Бруклин? Бруклин Бридж? Ой, а ты передашь ей привет? Вы с ней очень прекрасная пара!

- Спасибо. Я обязательно передам, - в голосе журналистки чувствовалась тоска, довольно искусно прикрытая вежливостью.  Не нужно было обладать стопроцентной интуицией, чтобы понять, что она готова наскочить на него прямо здесь, на белом кожаном диване, будь он хоть трижды неудобным и скользким. Но когда она говорила о Бруклин,  это звучало, как будто речь идет о его жене. Гилберт даже слегка поругал себя, что так нетерпимо реагировал на ее речевые ошибки.

Его агент сидела чуть поодаль вместе с его менеджером. По идее, они должны были следить за каждым интервью, которое он давал. Но Гилберт уже давно привык, что они садятся рядом, заводят какой-нибудь разговор и забывают про все на свете – только выныривают иногда друг из друга, чтобы одернуть его, если он становился слишком болтлив или начинал выдавать тайны  государственного значения. Такая их позиция его более чем устраивала.

С усилием, слегка превышающим обыкновенное, Гилберт поднялся с дивана и направился к ним. Кажется, настал момент, когда он наконец переговорил с каждым в этой комнате. Быть особым гостем в городе было очень ответственно и  очень почетно.  Но быть почетным гостем в десятом городе подряд было еще и утомительно.

- Пароль? – насмешливо спросил  менеджер Курт, увидев его вопросительное выражение. Почетным-то он был почетным, но ретироваться с мероприятия тогда, когда ему угодно, Гилберт не мог почти никогда.

- Мальчик хочет к маме, - капризно протянул он в том же ключе. – Хочу гулять и на качели.

- Завтра в половине девятого ты снимаешься в «Доброе утро, Франция!». Надо быть там минимум за полчаса.

- Я не забыл бы, даже если бы хотел. Вы напомнили мне об этом как минимум по  три раза.

- Это потому что мы знаем твою любовь к ранним передачам.

- Все верно. Утренние передачи и полуночные перелеты – изощренная кара за все грехи, которые я совершил в этой и прошлой жизни.

- Гилберт, неужели ты настолько грешен? – рассмеялась его агентша Рейчел, которая невесть за что терпела его выходки и капризы. Впрочем, в промотурах ей было хорошо – она по природе была жаворонком. Даже в выходные она вставала в половине седьмого утра без всякого усилия с ее стороны. Гилберт иногда хотел задушить ее от зависти. И еще из-за того, что, проснувшись, она  с утра пораньше любила ему звонить. – У тебя же что ни утро, так съемки или самолет. Когда ты успел так прогневить судьбу?

- У меня было интересное прошлое, - подыграл ей Гилберт. – Что, больше вы для меня никого не припасли? Я свободен и могу идти в клуб по девочкам?

- Завтра только не забудь, что в восемь утра…

- И не перепутай кофр с костюмом, пожалуйста – «Доброе утро, Франция!»

- Да-да, - кивнул Гилберт подчеркнуто терпеливо,  - там рядом будет сниматься еще одна передача, специально для вас – «У нас в гостях зануды» называется. А почему вы не зовёте моего лучшего друга, без которого я никуда?

- Что, уже пора? – встрепенулся Даг, его бессменный телохранитель, близкий друг Бруклиновского Денниса, который делал вид, что наблюдает за ним из-за угла, а на самом деле, конечно, строил глазки всем присутствовавшим здесь дамам. Он обладал виртуозным умением делать это одновременно. – Пошли на пробежку на свежем воздухе?

- Нам будет сиять много звезд, - кивнул Гилберт без улыбки. Он бы поддержал их общий настрой, был бы хоть чуть-чуть пободрее.

Это была их старая шутка: от клуба до машины по-хорошему следовало бежать, тем более, что частных фотографов, осаждавших его где угодно с целью продать эксклюзивные снимки в журналы, Гилберт ненавидел, пожалуй, больше всего из своей «голливудообразной» жизни.  Стоило им выйти на улицу, как неверная темнота парижской ночи со всех сторон расцветилась ослепляющими вспышками.

В очередной раз продравшись сквозь «зону обстрела», Гилберт с Дагом скрылись за тонированными стеклами машины. Отель был недалеко, но в Париже даже такое небольшое путешествие может затянуться надолго. Хорошо хоть у них был не лимузин. Тогда вообще можно было бы устраиваться в нем на ночь. Главный туристический город мира с высоты своего авторитета безапелляционно заставлял не торопиться на своих улицах.

Даг завел дружелюбный разговор с водителем, а Гилберт откинулся на спинку сиденья и сделал вид, что спит.  Все равно они говорили по-французски, так что ничего, кроме «бонжур» и «пардоне-муа» он в их беседу все равно бы не привнес. А он и так не затыкался целый вечер… Целую кучу вечеров.

Фильм, который он сейчас продвигал, удался. Это отмечали зрители, подтверждали первые кассовые сборы и, что немаловажно, заявляли критики. Гилберт и сам был им доволен.  Он, правда, еще на уровне сценария понял, что фильм может быть что надо; но как всегда, очень многое в нем зависело от режиссера. Гилберт даже попридержал свой ответ – уже был в состоянии раздумывать – до тех пор, пока не подтвердилась кандидатура того, кто имел меньше всего шансов завалить удачный сценарий. А услышав, кто в итоге был утвержден, ухватился за эту роль железной хваткой, даже отказался ради нее от другого проекта, более коммерческого и менее ценного. У этого режиссера Гилберт готов был теряться в массовке или играть мебель. Его фильмы он мог пересматривать бесконечно – досматривать и начинать заново, потому что он добивался совершенства во всем – в постановке, каждом диалоге, прорисовке персонажей, актерской игре, музыкальном оформлении, каждой детали. Если когда-нибудь и режиссировать свой фильм, думал Гилберт, то делать это так, как Джеймс Картер. Когда все получилось и они начали работать, каждый его одобрительный кивок Гилберт воспринимал с трепетом, как восторженная девчонка. А когда фильм вышел, получил хорошие отзывы, и режиссер принялся во всех интервью отмечать игру Гилберта лаконичными, ёмкими похвалами, он каждый раз воспринимал это, как будто его по недоразумению решает посвятить в рыцари сама королева.

Это был несомненный шаг вперёд; а если Гилберт чего-то хотел, так он хотел идти всегда дальше, не отступая.

Вольная экранизация классического романа вышла пару недель назад; Джеймс Картер сопровождал их фильм на фестивалях и  в туре по городам Америки, а потом дипломатично и строго отстранился от пресс-мероприятий, аргументировав это занятостью и необходимостью готовиться к съемкам нового фильма. Гилберт понимал его – ему тоже казалось, что  не королевское это дело, мотаться в жестких рамках насыщенного расписания туда-сюда по мировым столицам, отвечая на одинаковые вопросы одинаковых журналистов на одинаковых пресс-конференциях. В итоге почти вся маркетинговая часть досталась ему и актрисе, которая играла в фильме его девушку. Актриса, правда, через месяц после съемок вышла замуж, объявила о своей беременности и от зарубежного тура отказалась. И так он остался один, не считая продюсеров, агентов и прочих людей, многим из которых журналисты ни разу не задали ни одного вопроса.

И это тоже было ответственно и почетно, только очень непривычно. Сколько бы они ни ездил в поддержку своим фильмам, всегда из съёмочной группы был кто-то еще. В прошлый раз, например, когда вышла историческая мелодрама с элементами фантастики, вместе с ним ездили все главные герои.  Вопреки его опасениям, именитые оскароносные актеры Андреас и Эрика, игравшие любовников, а на деле являвшиеся супружеской парой, не только снизошли до его презренного общества, но и стали почти что его друзьями; весь промо-тур они так и провели втроём, встречаясь за ужинами и ведя бесконечные споры о теории комического и материале изготовления чайных ложек. Гилберту была приятна эта дружба; он не чувствовал разницы ни в возрасте, ни в опыте, ни в отношениях; с интересом узнавал о коллегах всё больше и с удовольствием общался.  Разве что иногда томился чем-то несуществующим, когда Эрика как бы между делом клала руки Андреасу на плечи, подходя сзади. Прожившие больше пятнадцати лет вместе и постоянно опровергая все журналистские выдумки по поводу их личной жизни, супруги были такими дружными, слаженными и по-хорошему похожими, что поневоле, несмотря на всю взаимную вежливость и старания, приходилось то и дело ощущать себя третьим лишним.

Это несуществующее и сейчас почему-то напоминало о себе, даже несмотря на недосып и гонку. И вечерами в очередном отеле, в зале ожидания очередного аэропорта, в шумной толпе Гилберт то и дело принимался вспоминать все разом рабочие поездки, когда об этом несуществующем можно было не думать, потому что мысль о нем вообще не приходила в голову.

И в основном вспоминались, конечно,  их путешествия для раскрутки саги «В тумане».  Промо-туры перед выходом очередной ее части иногда напоминали ему прощальный вояж выпускников, в который они отправились со Стивеном, Сэмом и одноклассниками сразу после школы; от нервотрепки и темпа можно было устать на второй день, но все предпочитали уставать дальше, но не прекращать веселье. Все «туманные» мероприятия с самого начала традиционно наполняла странная атмосфера семейного праздника, и то, что их принадлежность к общей радости была конечной, а общность слегка искусственной, только подстегивало желание наслаждаться жизнью и ловить момент.

Нескучной дружбы, ощущения постоянного присутствия проверенных временем и своих людей, возможность встать к кому-то поближе, когда сотни вспышек, как огнеметы, расстреливают тебя, стоящего беззащитным всем на потеху, Гилберту на удивление не хватало. На удивление, потому что он никогда не задумывался об этом раньше. Наоборот, иногда даже тяготился. «Вы опять меня куда-то тащите, можно подумать, я не видел этого вашего Мадрида», жаловался он Бруклин и Кену, когда те решали прогуляться по ночному городу, удрав из отеля через чёрный ход, и он не успевал доредактировать текст.  «Гилберт, расскажи нам сказку», в шутку клянчили они в самолете, когда он только собирался заснуть. Мысль, что этой осенью им в последний раз предстоит отправиться куда-то вместе, тоже оказалась на удивление печальной; грустно было осознавать, что все теперь безвозвратно изменится; непросто представлять себе, что будет дальше и знать, что целых пять лет промелькнули, как одно мгновенье, а он словно бы даже и не заметил.

Даг, как оказалось, говорил на французском, как прилежная пансионерка; Гилберт еще в прошлые разы в Париже высказывал ему свое восхищение по этому поводу. Сам он за все школьные годы так и не смог выучить ни одного иностранного языка. На французском и испанском он выезжал только за счёт того, что выбирал самую креативную тему для сочинения и изображал какой-нибудь интересный текст, который потом переводил Гугл-транслейтом. Преподаватели оценивали литературную составляющую и возвращали ему его красный от исправлений опус со словами: «Мне так понравился текст, что я не смог поставить за это два… Но язык надо все-таки подучить – вам потребуется, когда вы станете писателем». Гилберт пристыженно кивал. У писателей есть переводчики, думал он по молодости. Писателем мне уже не стать, думал он потом.

Машина продвинулась всего на пару кварталов, а Гилберт успел заснуть и проснуться. Так часто бывало – стоило уснуть на несколько минут, как непривыкший отдыхать мозг тут же просыпался и продолжал работу, хотя именно сейчас мыслительный процесс можно было приостановить. А сейчас от обилия впечатлений и часовых поясов уходило больше времени на то, чтобы обуздать бушующие мысли.  Пусть нынешний фильм Гилберт был готов продвигать и продвигать, потому что ему нравился этот проект и он считал его более чем достойным всех высоких оценок, которые ему ставили – что не так часто случалось – в последнее время никак не мог отделаться от ощущения, что мероприятие затянулось. Они посетили несколько крупных городов США, совершили турне по столицам Южной Америки, а теперь день за днем меняли государства Европы – вчера он засыпал в Германии, подумал Гилберт, завтра уже будет в Венгрии, потом заедет в Россию, заглянет в Лондон, а оттуда полетит в Японию и Австралию. Создавалось впечатление, что тот, кто составлял им программу, напрочь не знал географии, потому что они то и дело мотались туда-сюда. И вообще в организации на этот раз было много несостыковок. Сразу видно, приходила иногда в голову мысль, что приезжать собрался не именитый и всеми уважаемый режиссер со славным кастом, а так, какой-то там новый баловень Голливуда, вампирский красавчик.

Машина ползла по парижским улицам, слишком узким для нынешнего количества транспорта и туристических автобусов. Даже в такой неурочный час они были освещены и полны народа; летний Париж редко спал. Совсем как я, подумал Гилберт, чувствуя, как переполненный мыслями мозг снова не позволяет ему отключиться.

Это ощущение не проходило у него уже много лет; с той самой поры, как он уехал из Лондона, сон стал для него ценной валютой в вечном дефиците. Когда они начали снимать первый фильм, он тоже засыпал, где только мог; пару раз даже отрубался стоя и просыпался от того, что подламывались колени. Это было тяжелое и интересное время, когда они все только начинали. Первый месяц они снимали павильонные сцены с Бруклин, когда она сидела спиной к камере или была в кадре крупным планом; часто они подолгу репетировали на будущее, чтобы сыграться и лучше чувствовать игру друг друга. Был август, часто шел дождь; сцены были короткими, а снимались медленно и непросто. Фильму дали меньше денег, чем ожидалось, и напряжение угнетало.  Маргарет болела за свой любимый проект, переживала за Гилберта, который, по ее мнению, «слишком подозрительно хандрил», и волновалась за Бруклин, которая с каждым днем становилась все нелюдимей. По общему договору, все они жили в доме Маргарет в пригороде Лос-Анжелеса, который был сравнительно близко от студии, где намеревались снимать павильонные сцены. У Бруклин была комната в левом крыле, у Гилберта в правом, Маргарет каждую ночь меняла себе спальное место, переходя из спальни в спальню или устраиваясь в гамаке на улице; дом был большой, и они не мешали друг другу. По утрам Маргарет готовила завтрак, впихивала его в них, и они втроем отправлялись на работу. Поначалу Гилберт удивлялся, пытался отнекиваться, смущался такой активной и масштабной заботы; потом получил авторитарный втык от Маргарет,  сам наконец разобрался, что к чему, и перестал сопротивляться. Маргарет ужасно хотелось иметь семью; ей было за сорок, и  невостребованный материнский инстинкт заставлял её заботиться обо всех, кто попадал в поле её зрения.  Маргарет была видной, интересной и деятельной женщиной;  у нее случилось много сожителей и ни одного мужа. После аборта, сделанного когда-то в глубокой юности,  Маргарет много лет хотела родить ребёнка, перепробовав все возможные способы, но её желание так и не исполнилось; Гилберт видел, что её рвение помочь Бруклин отчасти было одним из способов помочь самой себе. Да и любого, кто попадал в её поле зрение, Маргарет начинала опекать, как курица-наседка.

Иногда её так и звали на площадке – «наша бонна». Её деятельной заботе подвергался каждый – от младшего осветителя до Мэридит Стивенс, писательницы, роман которой экранизировали – когда она приходила к ним на площадку, Маргарет сразу усаживала её на специальный стул и ревностно следила, чтобы она постоянно что-то ела; стоило гостье перестать жевать, как перед её носом тут же появлялось новое лакомство. Всех, кто был задействован в съёмках первого фильма, Маргарет подвергла тщательному отбору, и команду набрала умело. Гилберт до сих пор думал, что такой ошеломительный успех фильма связан в том числе и с тем, что все создававшие его совпали тогда на одной волне. Все они были дружелюбны и умели взять себя в руки ради здоровых отношений в коллективе; никто не задавал друг другу вопросов, на которые не хотелось  отвечать, и не стремился переходить границы, которые подсознательно выстраивал вокруг себя каждый из них.  На общих сценах все старались наиболее полно соответствовать требованиям команды, а после первого периода притирки группа сама собой разделилась на обычные в таких случаях кучки по интересам, характерам и видам деятельности. Актеры, играющие школьников, чаще всего общались между собой, ходили играть в пинг-понг в перерывах и садились вместе за обедом в общей столовой. Старшие актеры, игравшие учителей или отцов персонажей, свыклись со своими ролями старых друзей и в любом перерыве собирались в углу играть в карты, оглушительно крича о каждом удачном и неудачном ходе.  Экранные сёстры Гилберта вовсю реализовали свои сентиментальные планы, кокетничая в перерывах с его же экранными братьями. Девушки кучковались в общих гримерных и весело щебетали о чем-то своём. Были, конечно, и одиночки; помимо них с Бруклин это был, например, и Кэн,  который в первом фильме играл только в нескольких сценах и прибиться ни к кому не смог. В том году он заканчивал школу, и Гилберт иногда видел, как он садился в углу столовой с учебниками и изо всех сил старался сосредоточиться, но то и дело тоскливо смотрел по сторонам на оживленные компании остальных. Собственно, тогда  Кэн с Бруклин и подружились; она старалась исчезнуть из столовой первой, но пару раз садилась с ним, чтобы помочь с математикой. Бруклин, кажется, могла решать математику круглосуточно; ей не только легко давались, но и нравились все те бешеные примеры и уравнения, которые Гилберт искренне считал своими главными врагами в школе, а Кэн, традиционный отличник, вёл с ними непримиримую и, видимо, неравную борьбу.  Гилберт со своей стороны помогал ему с сочинениями, пытаясь избавить от панического страха получить четвёрку, и даже пересказал как-то на наружных съемках половину произведений школьной программы, которые Кэн не успевал прочитать. В тот день он, кажется, вошел в астрал; было холодно, в перерыве они грелись чаем в пластиковой палатке, он в лицах изображал героев Оруэлла и эмоционально клял Вирджинию Вульф, и Кэн с выражением неописуемого восторга записывал его пантомимы на видео в телефоне; даже Бруклин тогда вышла к ним из своей норы и почти смеялась, прикрывая рот рукой. Гилберту нравился Кэн, нравилась его неокрепшая взрослость и  привычка ненавязчиво предлагать помощь;  веселила его неспособность спокойно сидеть на месте. Привыкнув к постоянной физической нагрузке в течение многих лет, через полчаса сидения за уроками Кэн вставал, делал десяток отжиманий на пальцах, несколько приседаний, проходил пару раз колесом вокруг стола и садился заниматься дальше; если они ехали куда-то, он принимался отжиматься прямо в проходе автобуса, а в самолетах вообще поминутно завязывался в какие-то узлы. Гилберт как-то попробовал повторить один из его манёвров, но неделю хромал после такой попытки.

К тому же Кэн был одним из немногих, кому удавалось растормошить нелюдимую Бруклин. А это сразу говорило в его пользу.

С Бруклин было тяжело в то время; она пряталась от людей, как от врагов, и огрызалась на любого, кто оказывался в поле зрения. Ходить на работу было для нее пыткой; хотя она любила сниматься и работала хорошо, но с каждым днём ей всё тяжелее становилось заставлять себя показываться на глаза съёмочной группе. Отыграв дубли, она скрывалась в своей гримерке и долго собиралась с духом перед следующим выходом; дома сразу уходила к себе и не выходила до утра.  Любой вопрос или чей-то вполне безобидный рассказ мог неожиданно выбить ее из колеи, и она ещё больше чернела, замыкалась и украдкой плакала, когда думала, что её никто не видит; главное было не показать ей, что знаешь об этом, потому что от этого становилось только хуже.  Постепенно, методом проб и ошибок Гилберт приспособился к ней, и она не сразу, но привыкла; перестала прятаться от него и относиться, как к чужому, стала отвечать «да» на вопрос, принести ли воды, и привыкла ждать, пока он подойдет, чтобы помочь ей подняться с низкого табурета, на котором по сценарию то и дело смотрела в окно её почти такая же нелюдимая героиня. Принять помощь от кого-то другого она соглашалась только в самом крайнем случае, и каждый раз мучительно краснела и огрызалась, как котёнок, который царапает руки того, кто снимает его с дерева.

Так получилось, что они научились ощутимо помогать друг другу; оба искали себе путь на той дороге, которую предстояло пройти, и осознание, что кто-то идущий рядом так же не знает, куда он движется, служило неким подспорьем, а иногда и утешением. Они и жили тогда как будто не друг с другом, а с конфликтами друг друга, и это было удобно. Может быть, то, что они уважали эти конфликты, понимали, что значит избывать их, не рассчитывая ни на чью помощь, и обусловило потом их простоту, с которой они общались дальше. Оба знали, чего иногда стоит сохранять внешнее спокойствие, и старались не утяжелять друг другу ношу, чтобы не вспоминать о своей собственной. Иногда выходило лучше, иногда не выходило совсем, но они не мешали и не надоедали друг другу, а это уже казалось большой ценностью.

Маргарет называла их «крысы-сони», а также «инвалиды, на выход!» и постоянно шутила, потому что боевая готовность у двух её главных героев была явно ниже среднего. По утрам они появлялись из разных частей дома и обменивались хмурыми взглядами, и Гилберт радовался, что не ему одному хочется прибить светившуюся энтузиазмом деятельную Маргарет. Когда, накладывая на тарелки огромные порции свежеприготовленного завтрака, она с широкой улыбкой возвещала что-то вроде «заправляйтесь, ребятки, сегодня мы с семи утра до одиннадцати вечера снимаем ключевую сцену у школьного туалета!», Бруклин косилась на неё таким взглядом, что, он был уверен, его сонная морда не шла ни в какое сравнение с подобным выражением зрелой и разрушительной ненависти.

В детали плана Бруклин, Нэнни и Маргарет Гилберт был посвящен только в общих чертах;  его ставили перед фактом, и он соглашался. Напрямую Бруклин никогда не говорила с ним о себе – даже в тот раз, когда он сидел  компьютером на террасе, и она вышла к нему, словно обиженный ребенок, спросив разрешения посидеть рядом. Она вообще изо всех сил старалась сделать вид, что с нею ничего не происходит, и хотела говорить о чём угодно, только не о том, о чём постоянно думала. В тот вечер она впервые позволила себе показать ему свою неуверенность, а потом неожиданно жарко принялась сбивчиво благодарить его за то, как он помогал ей. Гилберт тогда не понял, к чему это – до него вообще иногда доходило на редкость медленно -  к тому же у него вообще не было особого впечатления, что он как-то особенно помогал. Когда Кэн нагружал её математикой, например, настроение у неё улучшалось гораздо быстрее, и иногда Гилберт всё же переживал, не усугубляет ли он своим участием её разбалансированную, терпеливую выдержку. А на следующее утро он проснулся, и они с Маргарет завтракали вдвоём – оказалось, Бруклин уехала, чтобы встретиться с Нэнни перед второй стадией плана. Тогда он и понял, почему тогда на террасе у неё был такой взгляд, как будто она с ним прощалась.

Он бы не узнал её, когда через три недели она вернулась на площадку точно в назначенный срок. О том, что всё хорошо, Гилберт знал с самого начала. Маргарет постучалась к нему как-то под утро, в слезах и с бутылкой шампанского, а через пару дней Бруклин прислала ему на телефон фотографию, где трудно различимый, на взгляд Гилберта, пугающе маленький младенец щеголял в футболке, которую он послал ей в больницу среди других подарков. Период активных, уже без всяких репетиций съёмок начинался через две недели после его рождения. Вернувшаяся Бруклин стала непривычно  стройной – тоже просилась на полножирную сою – и очень взрослой, будто выросла за эти недели на несколько лет. Она по-прежнему огрызалась при каждом удобном случае, также смотрела волком и скрывалась у себя в комнате с ещё большей, на сей раз совершенно маниакальной стремительностью. Но теперь уже далеко не всегда казалось, что она тяготится чем-то очень мучительным для неё;  не всегда приходилось осторожно отмерять каждое своё слово, и от этого стало проще. Откуда-то у неё появился талант к чёрным шуткам, которые здорово поднимали настроение съемочной группе на общих сценах и которые она больше не замалчивала в себе; оказалось, она умела поддерживать беседы, когда все актеры ждали перестановки камер -  и со временем Бруклин всё больше становилась похожа на человека, а не плохо прирученного волчонка с обиженным взглядом. С того дня, как она вернулась в дом Маргарет, бережно прижимая к себе завёрнутый в одеяло свёрток, и осторожно отогнула вышитый край накидки, приглашая Гилберта познакомиться с виновником  переполоха, он больше никогда не видел в ней той обожжённой черноты.

Это только казалось, что съемки первой части «В Тумане» подчинялись продюсерам, режиссеру или составленному специальным человеком расписанию.

На самом деле, они подчинялись Бобби.

Бруклин повсюду таскала его с собой, посадив в специальный рюкзак-переноску; передача этого кулёчка напоминала передачу Олимпийского огня по степени ответственности.  Когда они снимались, в трейлере оставалась Нэнни; стоило сцене закончиться, как Бруклин бежала к ним. Опровергнув все Гилбертовы опасения, а также представления о биологии, Бобби родился совсем здоровым, будто искупая все и так доставленные им беспокойства. Он не только обладал правильной комплектностью рук, ног и прочих частей тела, но и был лишён других частых проблем, мучающих матерей младенцев. Он орал, только когда хотел есть, а есть он хотел всегда, когда не спал; Бруклин говорила Гилберту, что в этом они с ним похожи. Как посвящённый в почётный клуб поклонения маленькому диктатору, Гилберт иногда оставался с ним, если вдруг расписание сбоило и Нэнни надо было подменить, а Бруклин снималась с Маргарет. Бобби, по его мнению, был весьма смышлёным субъектом, с которым можно было договориться. Ну или хотя бы попробовать. Очень быстро Бобби научился различать, кто есть кто, тянул ручки и улыбался знакомым лицам. «Фанатов узнаёт», - комментировал Гилберт, когда Бруклин возвращалась, и мальчик сразу начинал тянуться к ней. Маргарет с Нэнни тоже, конечно, раболепствовали перед этим экземляром, но с Бруклин всё было немного по-другому; она была главной для него, была его полноправной хозяйкой, и было видно, как непривычно и в то же время целебно для нее такое значение. Обращаясь с младенцем несмело и в то же время споро, она вскоре совсем освоилась в новом статусе, и даже с остальными вела себя не так, как раньше, словно заразившись от Маргарет всепоглощающим материнским отношением во всем вокруг.  «Бобби, поблагодари дядю Гилберта»,  - всегда говорила Бруклин, хотя так и не было понятно, что она пыталась добиться от него в виде благодарности; зато в благодарность от неё Гилберт всегда получал еду, советы по тому, как могут вести себя женские персонажи, и иногда даже не уходил к себе из её большой гримерки; садился на диван и мгновенно отрубался. Во-первых, у него в этом фильме тоже была главная роль, поэтому нагрузка была ничего так, немаленькой; во-вторых, от часа или двух с младенцем оставалось впечатление, что ты всё это время сжимал рычажок на ядерном чемоданчике, чтобы он не разнёс в клочья соседний континент – по крайней мере, ответственность была примерно одинаковой. А в третьих, в этой сумасшедшей карусели из детских криков, запутанных в сценарии реплик, новых лиц, вампиров, памперсов, ночных съёмок, первых журналистов, счастливых женских глаз и колыбельных, которые Бруклин намурлыкивала своему засыпающему сыну, Гилберт по-прежнему пытался писать свой роман.

Он писал роман – это было самой лучшей вещью, которая могла случиться с ним. Его тянуло писать, у него получалось писать, он снова мог писать, просиживая ночи напролёт перед устало мерцающим компьютером.

Это было как вернуться домой, как помолодеть на несколько лет, как снова почувствовать себя хорошо после долгого, изнуряющего недомогания. Он открывал компьютер, и пальцы начинало колоть от желания скорее начать стучать по клавишам. У него выходило всё. Он задумал короткий текст с комедийным элементом о приключениях английского увальня в Голливуде, и смог довести его до конца и сделать именно таким, каким хотел. Он завел моду описывать чувства своего персонажа в сцене, которую предстояло снимать завтра, и Бруклин просила у него читать и иногда дописывать и со стороны  героини, если её не устраивало описание в первоисточнике. Его старая лондонская редакция заказала ему несколько текстов, и он написал их с радостью, с лёгкостью, с наслаждением от собственного умения и того, что он мог исполнить любой их заказ и понимал, что делает это хорошо. Но главное, он писал свой роман. Тот самый, который задумал до колледжа. Тот самый, с которым  провел столько мучительных часов, пытаясь продвинуть хоть на одну страницу, которая бы выдержала собственную критику. Тот самый, с которым он прощался и оплакивал, думая, что загубил его и никогда не сможет довести до конца.

Старые черновики показались ему детским лепетом;  Гилберт с остервенением набросился на свой прежний замысел, который сейчас обрастал новыми подробностями, принимал новую форму и напоминал ему ребёнка, который сначала неуверенно встаёт на ножки, держится за руку взрослых, за решётку кроватки;  потом несмело делает первые шаги, а со временем становится всё крепче и вот уже уверенно бегает, так быстро, что родителям становится сложно его догнать.  Так текст сам подсказывал Гилберту, каким он должен быть; так он сам регулировал разбивку на главы и композицию, так подсказывал действия персонажей, иногда к удивлению его автора. Его долгожданный, выстраданный текст шёл к нему навстречу, раскрывался перед ним, поддавался ему, и неважным казалось, что завтра снова ждёт мучительное от недосыпа утро и хмурый, непростой день – только бы писать дальше, и писать больше, и писать ещё.

Если Бруклин в статусе кормящей мамы было простительно засыпать на ходу и жаловаться на сонливость, то про него Маргарет смеялась, что он примазывается. Желание спать иногда становилось непреодолимым, но Гилберт запретил себе засыпать, если не написал заданного самим же собой минимума, и со временем выработал в себе привычки и распорядок. Когда по ночам Бобби просыпался, Гилберт садился за компьютер - все равно не мог спать, прислушивался к Бруклиновым колыбельным, скучая по маме и по тому, как он всегда приходил к ней в комнату после рождения Джейни, куда более буйной, чем Бруклиновский сын. Когда между дублями Бруклин бежала к своему младенцу, Гилберт засыпал в гримёрке, или прямо на декорациях, не отползая от производства. Подремав чуть-чуть на гостевом диване вампирского дома, возведенного из картона, было легче усаживать себя за компьютер, не поддаваясь на искушение пойти спать или просто протупить вечер, ничего не делая – ведь есть же люди, которые позволяют это себе без угрызений совести.  Но после съёмок, когда они все приезжали в дом Маргарет, ужинали по очереди, чередуя шефство по младенцу, как странная, не дружная, но крепкая семья,  и разбредались по своим комнатам, Гилберт садился за стол и заставлял себя работать. И пусть голова гудела, а каждое слово, из которых он складывал фразы, становились к ночи тяжелыми, как каменные глыбы, даже по бесчеловечным утрам он никогда не променял бы свою работу на немоту и муть, которые владели им столько лет подряд.

К концу съёмок фильма «В тумане» Гилберт счёл законченным первый черновик первого тома.

Всё только начиналось.

Съёмки завершились на исходе осени, неожиданно для всех. Вроде бы только что все знакомились, только что работа была в самом разгаре, как вдруг список неснятых сцен был исчерпан, и съёмочных дней не осталось.  Актёры разъехались, расставшись чуть теплее, чем ожидалось, и даже нелюдимую Бруклин все обнимали на прощание, как любимую подругу, а Гилберт ни с того ни с сего вспоминал дружеские посиделки в крысятнике и чувствовал себя именинником. Фильм перешел в этап постпродакшена, и присутствие актёров теперь фактически не требовалось.

 Премьеру назначили на весну.

Судя по интересу, вызванному фильмом, планировались какие-то мероприятия по раскрутке; Гилберт был уверен, что его не позовут, потому что мало кто обладал таким редким талантом выглядеть на красной дорожке по-клоунски наряженным увальнем и спотыкаться именно там, где была наиболее высокая концентрация фотографов на один квадратный метр. Бруклин тоже относилась к этому скептически; на вопросы о своей личной жизни, из которых чаще всего состояли интервью, она отвечать не то чтобы не хотела, а безапелляционно отказывалась. Маргарет в очередной раз заявляла, что ради этого фильма она пойдёт на край света. «Сломаю все стены, а еще и этих двоих с собой потащу»,  всегда говорила она кому бы то ни было, воинственно потряхивая кулаком. Гилберт и Бруклин чаще всего переглядывались, поеживаясь, как нашкодившие дети, и виновато прятали глаза.

В окончании съёмок уже чувствовался какой-то конец, странное, размытое предчувствие чего-то большого и хорошего, которое еще вроде бы и не наступило, но неминуемо закончится, забрав с собой нечто важное. Помимо усталости, облегчения ответственности или счастливого сознания, что завтра не нужно вставать в шесть утра, а значит, можно задержаться за компьютером ночью, Гилберт не мог отделаться от грустного ощущения неустроенности, темным осадком замутняющего в общем-то удачный этап.

Предстояло деть куда-то зиму, и это тоже была не слишком вдохновляющая мысль. Пару дней можно было блаженно спать, а потом всё равно ведь пришло в голову, что это будет его первая зима в еще слабо знакомой Америке.  Первая зима без Оливии, как будто раньше до неё зим не существовало. Первая зима без Лондона, без крысятника, без бутылок тёплого пива со Стивеном у пыхтящего электрического камина, без глупых баек, которые травились друзьями, сидящими вокруг в больших одеялах и похожих на больших неуклюжих зверей. Зима предстояла даже без снега; Гилберт вообще с трудом представлял себе, как эту погоду, которая вполне бы сошла за холодное лето, можно называть зимой. Возвращаться в Лондон не хотелось, да особенно и не моглось; совершенно неожиданно у него образовалось два фильма, в которые его выбрали на кастингах. Один сценарий нашел агент, который еще периодически возникал на горизонте – к удивлению Гилберта, который был уверен, что на нём поставили крест. Вторая роль неожиданно нарисовалась благодаря Бруклин – её знакомые режиссеры то и дело предлагали ей сценарии, и в последнее время они читали их вдвоём. Вбив себе в голову, что один из пареньков в фильме о потерянном поколении написана прямо  для Гилберта, Бруклин настояла, чтобы он договорился о прослушивании. Гилберт не питал особых надежд, но почему-то было приятно, когда после слов «я снимаюсь в фильме с Бруклин Бридж» на него посмотрели не как на какого-то новичка-иностранца, а почти с уважением.

Дому Маргарет предстояло опустеть; хотя она божилась, что они не мешают ей, хотя откровенно просила остаться пожить с ней ещё, и Бруклин, и Гилберт отказывались, снова виновато пряча глаза. Оба не считали возможным злоупотреблять гостеприимством Маргарет и продолжать использовать её для собственного удобства, зная, что с каждым днем всё болезненней будет восприниматься разрыв иллюзии родства. Оба чувствовали себя неловко, отказывая ей в просьбах, потому что мало кто так многое сделал для них, как она. Оба согласились, что нельзя затягивать с неизбежным финалом.

Перед отъездом из дома Маргарет они устроили праздник - символическое прощание с эпохой, когда они жили вместе своей странной, искусственной, но тем не менее надежной семьей. Бруклин крестила своего сына; не в силах выбрать между Нэнни и Маргарет, она попросила разделить их пост его крестной матери. Гилберт вместе с её старшим братом Брендоном разделили пост крестного отца.

Время летело слишком быстро; впечатлений накапливалось слишком много.  Он не успевал записывать все, что узнавал, что видел и на что обращал внимание. Еще в школе он завёл себе правило набирать в день хотя бы по странице текста, заставляя себя писать даже тогда, когда писать было не о чем. Из сомнительного подросткового дневника его записи превращались в сатирические бытописания времен крысятника, потом в унылые однообразные жалобы времён колледжа, посвященные невозможности написать ничего, что хотя бы отдаленно напоминало что-то стоящее – даже эти записи тогда выходили пресными, и тем яростнее Гилберт сейчас старался всё нагнать. После переезда в США одной страницы никогда не хватало на то, чтобы описать все свои мысли, впечатления и подмеченные детали за один день; после напряженных будней приходилось садиться и записывать по полночи, чтобы ничего не растерялось. Когда-то давно, до колледжа, мир казался ему огромным книжным шкафом, наполненным еще не прочитанными книгами. Как упоительно было сознавать тогда, что ты молодой, умеешь читать и уже дорос до того, что можешь вытащить любую книгу с какой угодно высокой полки – так познавай, учись, вгрызайся в знания и впечатления, которые предлагает тебе эта неисчерпаемая библиотека. В этом, кажется, и была та молодость, с которой он попрощался когда-то на полу в крысятнике, извергая из себя остатки былых иллюзий.

Тем удивительнее было вернуться к подобному ощущению сейчас, когда он успел поставить крест на себе и на том, что может узнать, создать или пережить что-то, что захватит его полностью, завертит и позволит выплыть на новый берег, а не выплюнет, обессиленного, на тот же причал, откуда он отплывал. После отъезда из дома Маргарет жизнь словно решила взять реванш за тот период, когда ничего не получалось; иногда Гилберту казалось, что чьей-то милостью он заслужил попытку перечеркнуть последние несколько лет, и ему разрешили заново  начать все сначала. Это была не просто зима, во время которой он планировал спокойно работать над случайно случившимися ролями. Это была сверкающая новыми красками, наполненная впечатлениями и творчеством жизнь, так мало похожая на прежнюю.

 Каждый день был как сверхнасыщенный событиями фильм, над которым чуть перемудрили сценаристы и режиссеры.  Интересным в этом фильме было все; люди, которые его окружали, так и просились на бумагу, чтобы быть описанными; события, которые казались обыденными, сами подсказывали ему, в каком сюжете они смогли бы заиграть. Всё казалось новым, интересным и непременно подходящим для того, чтобы быть частью одного из его текстов; от сочетания количества подходящего материала и зреющей внутри способности качественно его обработать иногда слегка кружилась голова. Как когда-то давно он разрешил себе впитывать впечатления, как губке, и неожиданно наслаждался тем, что ему еще многое интересно, многое неизвестно, многое возможно, что он еще молод и по-прежнему может надеяться, что ему удастся хоть чуть-чуть наладить испорченную собственными ошибками жизнь.

Той зимой Гилберт иногда удивлялся, что сил хватало на всё, как в далеком детстве.  Он с удовольствием шёл на съемочную площадку, размышлял над персонажами, с удовольствием вживлял их себе под кожу, как чип, и действовал и думал от их имени. С удовольствием общался с коллегами, принимал их приглашения на дружеские обеды и тусовки,  знакомился с новыми людьми, наблюдал за ними, расспрашивал их, изучал их. С удовольствием ездил по разным штатам, просыпался в незнакомых гостиничных номерах и выглядывал из окна, пытаясь поглубже вдохнуть воздух новых городов. С удовольствием улыбался, когда хотелось, и с удовольствием позволял себе не делать вежливо-довольного вида, когда не считал нужным.  Не с удовольствием, а с каким-то трепетным наслаждением открывал крышку компьютера и понимал, что сейчас у него получится то, что он собирался написать.

Той зимой, хотя график был жестким, работа тяжелой, а свободное время занято, он почти сверстал первичный черновик второго тома своего романа.

Бруклин говорила ему, что он превратно понял свое предназначение, и для голливудского актёра вовсе не первостепенной задачей является худеть до прозрачности.

Он отвечал ей, что его вины в этом нет:  его первой знакомой из Голливуда была она, и это из-за её худосочности у него сложились неправильные стереотипы.

К Бруклин домой он заходил, когда выпадала свободная минутка; нечасто, но заходил. Она всю зиму жила в своей квартире, подаренной отцом, и гостей почти не принимала – но его всегда ждала и была рада видеть, и даже когда он работал, они по прежней привычке постоянно поддерживали связь.  Уверенная, что обязана дать отдых Нэнни, Бруклин поначалу отказалась от всех ролей и дни и ночи напролет проводила с Бобби; они вдвоём выглядели на удивление довольными друг другом, когда он приходил их навестить. Через пару месяцев Нэнни вернулась, как раз для того, чтобы Бруклин смогла принять участие в небольшом авторском фильме, который снимался в нескольких кварталах от ее дома; работа вышла очень неплохой.  С каждой новой встречей Гилберт отмечал, что панический страх потерпеть неудачи во всем поступенно отпускает Бруклин, и она все чаще могла радоваться, разговаривать о чем-то отвлеченном, начинала беззаботно шутить. Он полюбил приходить к ним; несмотря на обилие впечатлений, Лондон, друзья, ощущение принадлежности к месту и людям иногда заставляли его грустить, вызывая тягучее, беспокойное ощущение неприкаянности. Прийти к Бруклин и Бобби было нечто среднее между посещением старых друзей и родственников;  можно было не ждать приглашения, не предупреждать, а просто купить Бруклин авокадо, погремушек Бобби, очередную врачебную книжку Нэнни и заявиться к ним, зная, что они будут рады. Бобби узнавал его и умилял все более креативными попытками выговорить его имя;  у Гилберта была пара фотографий, но младенец, как и племянник, менялся слишком быстро и каждый раз встречал его новыми умениями, которые Бруклин с гордостью демонстрировала, как будто это невесть какая доблесть – встать в кроватке и целую минуту не плюхаться на попу.  Помимо гениальных умений ребенка, его новых зубов и прочих трофеев с Бруклин всегда было интересно поговорить про роли, режиссёров, обменяться сценариями или мнениями о них; можно было поговорить просто о жизни, и разговор продолжался как будто сам по себе, без всяких усилий.  У Нэнни в запасе всегда оказывалась куча вкуснейшей еды, которую совершенно необходимо было съесть сию же секунду, поэтому умиляться Бобби, разговаривать с Бруклин и все остальное можно было исключительно жуя, а к себе в квартиру, снятую неподалеку, Гилберт неминуемо возвращался с рюкзаком, набитым провизией, что позволяло классно экономить время для работы над романом. А иногда он и не уходил, потому что  слишком уставал и не хотел ехать, или же Бруклин просила его помочь или  составить ей компанию.  И если выпадали выходные, он так и ночевал у них в комнате за кухней, напоминавшей крысятник, позволяя себе подстраиваться под ритм жизни ребенка и блаженно отсыпаясь с ним всё время, которое он спал.  И это тоже было здорово и спокойно, быть нужным у кого-то дома, писать роман каждую свободную минуту и чувствовать, что живёшь не зря.

Это была хорошая зима; рабочая, новая, дружная, одновременно очень молодая и очень взрослая.

Гилберт чётко запомнил, когда она закончилась.

Он выходил из дома Бруклин, остановился на крыльце и глубоко дышал налетевшим порывом ветра, чувствуя дыхание весны. Холодно в Лос-Анжелесе никогда не было – разве что ночью, потому что отопление тут отсутствовало как класс – но даже в бархатно-прохладном ветре с уже привычным запахом океана чувствовалось что-то весеннее, новое, что-то, что обещало, как и каждый год, возрождение, перемены, надежду на лучшую жизнь. Поправив рюкзак, Гилберт спустился с крыльца, заметил в очередной раз развязавшийся шнурок и наклонился поправить его, а спешащие по тротуару прохожие стали обгонять его, огибая со всех сторон.

Был ли это стук её шагов, что заставило его поднять голову. Или её неповторимая аура, которую он мог чувствовать на расстоянии и выделить из толпы, даже не зная о ее присутствии, как говорил им когда-то их режиссёр в пыльном тёмном неубранном зале. Или просто не повезло, что он завязал шнурки и готовился подняться именно в ту секунду, что она проходила мимо, обогнув его, как фонарный столб или почтовый ящик.

Испугавшись, что потеряет ее в толпе, Гилберт прибавил шаг; потом замедлил его, понимая, что не должен подходить к ней.  Торопливо и строго стуча каблуками по тротуару, Оливия шла перед ним своей знакомой, собранной  и летящей походкой, и её белокурые волосы струящимися локонами танцевали на ветру в такт её шагам. Оступаясь и наступая в лужи, Гилберт шел за нею, боясь отвлечься, боясь потерять её из виду и одновременно остро не желая попадаться ей на глаза. Он увидел её лицо, когда она повернулась посмотреть на себя в отражении одной из витрин – что-то остро заболело внутри, когда он вспомнил, как она всегда рассматривала себя во всех отражающих поверхностях. Что она делала здесь? Почему снова появилась с ним рядом? Должен ли он что-то менять из-за того, что знает о том, что, возможно, они каждый день вновь ходят по одним и тем же улицам?

Молча и по возможности спокойно Гилберт проводил её до дома, следуя тенью.  Она вошла в одну из обычных многоэтажек в одном из обычных районов большого густонаселенного города; по возможности спокойно он смотрел, как она ищет в сумочке ключи, как неумело открывает дверь, как наклоняется, чтобы поднять какие-то овощи, выпавшие из пакета с покупками, которые она несла.  Постояв ещё, он отследил вспыхнувшее жёлтым светом окно на восьмом этаже, и всё пытался наладить дыхание, жадно, неровно втягивая в себя потеплевший  весенний ветер.

Он так и не окликнул её; она так и не обернулась. До сих пор Гилберт не знал, видела ли она его тогда; до сих пор он не знал, почему она оказалась тогда в Лос-Анжелесе, соврала ли ему ранее, сказав, что уезжает в университет Торонто, почему выглядела такой усталой и блеклой, когда торопливо шла по городу грёз, нагруженная покупками.



Источник: http://robsten.ru/forum/18-1636-1
Категория: Фанфики. Из жизни актеров | Добавил: MonoLindo (19.05.2014)
Просмотров: 210 | Комментарии: 4 | Рейтинг: 5.0/7
Всего комментариев: 4
avatar
0
4
Спасибо, очень интересно! Только бы Гилберт не ломанулся снова возвращать Оливию .
avatar
0
3
Хочется отметить автора,как тонкого психолога.Есть такие интересные мелочи,подмеченные у людей,которые делают персонажей очень живыми.Это как разница между объёмной и плоской картинкой.
avatar
2
Спасибо за новую главу. good
Неужели Гилберт снова попадется на удочку Оливии. Или он все-таки избавился от этого наваждения? Побегу читать дальше
avatar
1
Не знала, что есть такая замечательная история. Очень хороший слог и приятно изложенное повествование.Спасибо
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]