Фанфики
Главная » Статьи » Фанфики. Из жизни актеров

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


"Опять не могу без тебя". Глава шестая. Часть вторая.

Теперь гостиничные номера у него стали не чета прежним – в свой «люкс-суприм-ройал» в фешенебельном парижском отеле Гилберт мог раз пять вместить свою первую квартиру и раз десять – старый добрый крысятник. В первые разы он совершенно терялся в такой обстановке; фотографировал маме интерьеры с позолотой и посылал Стивену снимки мраморных унитазов. Потом, конечно, пообвык, но до сих пор чувствовал себя, как будто живет в декорациях – единственное, что ему нравилось, так это набор сладостей в мини-баре и наличие письменного стола с шикарным креслом, как у боссов в фильмах. Кровати площадью в квадратный километр ему тоже могли бы понравиться, если бы было время как следует поваляться в них, а не впрыгнуть и выпрыгнуть, даже не успев заметить, что спал.

Выбор между письменным столом и кроватью всегда был чуть ли не главной дилеммой его жизни, и все чаще теперь он шел на компромисс – с наслаждением залезая под чистые простыни, брал ноутбук на колени и уговаривал себя, что устал далеко не настолько, чтобы не работать совсем.

Когда-то давно, вспоминал Гилберт, работа писателя казалась ему чистейшей синекурой. Видение собственного кабинета с собраниями сочинений любимых авторов по стенам, кнопкой вызова секретарши и аккуратными стопками рукописей на большом письменном столе сейчас служили ему символом собственной наивности. Он-то думал, что стоит выучиться, и для создания текста не придется прилагать никаких усилий. Что стоит сесть за стол, положить пальцы на клавиатуру или взять ручку, и его книги будут рождаться легко и быстро, почти без его участия. Вдохновение, полное погружение и талант - и собственное имя на обложке будет сиять золотым тиснением рядом с книгами, любимыми с детства.

О словах вдохновение и талант Гилберт больше не вспоминал. Постарался исключить их из своего лексикона, напрочь, как в детстве пытался забыть ругательства. Когда ты работаешь на износ и устал, талант перестает быть верным помощником. Если ты позволяешь себе расслабиться, и ждать вдохновения, считая свою задачу легкой работой, оно никогда не придет.

Писать роман - значило работать, постоянно, дисциплинированно, с полной самоотдачей, не давая себе поблажек и требуя с себя больше, чем самый взыскательный начальник. Значило таскать с собой повсюду компьютер, пристраиваясь с ним где-нибудь в углу за диваном или у мусорки; значило писать между дублями в тетради на коленках, прислонясь к стояку софита, пряча ее под кровать персонажа, и панически бояться потерять эту тетрадь. Значило записывать пришедшую в голову строчку на салфетках во время обеда или на чеке из супермаркета, и хранить каждый клочок бумаги, как осколок алмаза. Значило посвящать работе все выходные дни или свободные вечера, значило раз и навсегда лишить себя свободного времени; значило выкраивать каждый час или полчаса или четверть часа, потому что стоило дать себе расслабиться, и все сразу откатывалось назад, как натянутая тугая резинка рогатки.

В поездках с таким бешеным темпом писать не получалось ничего; Гилберт это давно уже понял, многократно проверив на практике. Но заниматься исключительно раскруткой фильма, разговорами, едой и сном было тоже невозможно; он чувствовал, что деградирует, и привычно начинал ненавидеть всё и всех, если заниматься романом не получалось больше недели. Сейчас, когда материала было наработано уже много, и глаз был вполне намётан, Гилберт старался хотя бы понемногу редактировать, усиливать то, что было уже написано. Заставить себя сесть за работу, приползая после перелетов и премьер в премиум-люкс-ройал, было еще сложнее, чем усадить себя дома. Но не усаживать было хуже. Он проверял.

Было легко потеряться в ярких, часто вышибающих дух впечатлениях, которые мелькали перед глазами, как будто он на большой скорости ехал по своей жизни, высунувшись из кабины самолета, который всё разгонялся. Часто бывало, что его жизнь так строго регламентировали,  что всё сильнее было искушение не думать, не изображать из себя ничего, кроме того, что все хотят видеть – наслаждаться праздничным настроением премьер, вкусной выпивкой после них, шелковым бельем в роскошных отелях. Делать только то, что ожидают от тебя, говорить только о том, что хотят услышать, и ни о чем не думать. Так удобно. Так просто. Так заманчиво.

Вцепиться в свой текст был способом ощутить себя собой, четко расставить приоритеты, не потеряться в собственном отражении в восхищенных глазах других людей.  Роман был его стержнем, его крепостью, в которой он скрывался, обороняясь; был его другом, который кроет отборной бранью и не боится бросить в глаза всю неприятную правду, но бережно поддерживает голову и сидит у постели, когда становится плохо. Они с романом были тесно связаны; Гилберт держался за него, как будто это был главный ребус его жизни, его талисман на счастье. Нельзя было ложиться спать без осознания, что сегодня он хоть что-то сделал для этого талисмана, который хранил его столько лет только потому, что он понимал его ценность.

Ноутбук у него теперь был не то, что раньше - черная прямоугольная бандура весом с дохлого осла. Стивен шутил, что, если в рюкзаке у Гилберта есть комп, с ним не страшно шататься по темным переулкам - удара рюкзаком не переживет никакой грабитель. Теперь он уже заработал, разжился барахлишком и мог себе позволить аж два ноутбука. Один ждал его дома, второй повсюду ездил за ним и был маленьким, плоским и почти невесомым - мечта кочевника. Синенький и блестящий, он был таким удобным, что Гилберт почти все время работал на нем - даже дома, когда мог бы и не портить глаза за экраном побольше. Маленький ноут тоже был как будто еще один друг - Гилберт очень берег его и относился, как к живому. У него даже было имя - "мистер Донкей". Во-первых, потому, что, когда он его купил, Бобби в тот же день опробовал на нём свои наклейки и наклеил на крышку осла из Шрека. Во-вторых, потому, что Гилберту очень понравилась эта наклейка, он заклеил её пленкой, чтобы не истерлась, и всячески берёг. Он считал, что это знак. Потому что только ослы позволяют себе лениться и проявлять слабость, и нужно работать над собой и над текстом, если не хочешь окончательно превратиться в тупого, надоедливого, бесталанного говорящего осла.

Чтобы не подвергать себя искушению, Гилберт залез на большой подоконник, приоткрыв форточку. Там, за окном, был Париж. В темных контурах парижских улиц изломанными линиями светились огни парижских фонарей. В пропускавшее парижский ветер окно залетали капли парижского дождя.

"Париж - город населенного одиночества", вспомнил Гилберт цитату Андре Моруа, открывая документ, который собирался редактировать. Работа предстояла большая - иногда ему казалось, что написать было легче, чем исправлять уже свёрстанный начерно текст. Самое сложное было состыковать куски второго и третьего черновика - он вносил изменения от версии к версии, но полной гладкости не добивался - тогда добраться до конца казалось важнее, чем забуксовать в начальных главах, добиваясь их совершенства. Теперь же добиться однородности стоило почти физических усилий, как будто он руками перемешивал огромный ком жесткого, очень крутого упругого теста.

"британцы, вы с ума посходили? - вспыхнуло сообщение в углу экрана. - что с вами? ладно ты в своих европах - почему мне не отвечают ни эмма, ни стивен, ни джейни, никто из твоих ребят?"

Конечно, стоило  ему показаться онлайн, как сообщения стали вспыхивать один за другим. С Бруклин они постоянно перекидывались какими-то фразами, то зависая в долгих разговорах, то просто коротко сообщая информацию. Ещё постоянно выходили на связь друзья, писали каждый со своего аккаунта родители, которые освоили службу мгновенных сообщений и теперь радостно закидывали его картинками, фотографиями и вопросами, обедал ли он. Редактуре, работе, сну и прочему ну никак это не способствовало, но теперь Гилберт не раздражался на звук входящего сообщения так, как раньше. Хуже, он отдавал себе отчёт, что включает по ночам компьютер не только ради того, чтобы поработать, но и чтобы посмотреть, кто и что ему написал. Ещё хуже - он почти не ругал себя за это.

Если честно, он не любил быть один в Париже.

Если честно,  он ненавидел Париж.

 

SKYPE_Гилберт пишет: "Сколько они тебе не отвечают, что ты в панике? три минуты?"

SKYPE_Бруклин пишет: я две недели все шлю им письма про новогодние каникулы, все шлю, и мне никто, никто не отвечает!

Нам же договариваться надо, вы что, захотели бросить меня и обречь на новый год в компании мамы, что ли?

я пыталась связаться с эммой по почте и по скайпу

я писала на имейл стивену

я даже залезла в фейсбук!! меня нет, они меня не замечают!

если бы ты сегодня не ответил, я бы подумала, что все записали меня в черный список!

SKYPE_Гилберт пишет:  Cтранно.  Я тоже давно ничего не получал от них.

SKYPE_Бруклин пишет: Ты мне отвечаешь?? Слава яйцам!!! Я думала, может, я с ума схожу??

Как по работе – ящик ломится

Как с кем-то поболтать – иди на фиг, бруклин!!!

Доктор, меня все игнорируют. – Следующий!

Как ты чувствуешь себя, кстати?

SKYPE_Гилберт пишет:  Иди на фиг, Бруклин.

SKYPE_Бруклин пишет: да я давно тут сижу! Главное не спрашивай, как у меня дела.

SKYPE_Гилберт пишет:  Ладно, не буду.

SKYPE_Бруклин пишет: Как хорошо, что ты вышел на связь сегодня! Я скоро свихнусь.

Мама опять что-то наговорила на меня

Меня сфоткали, когда я вышла в аптеку почти в пижаме

Николь выложила в твиттере обрывок нашего разговора, и весь интернет теперь думает, что я извращенка и лесбиянка, а речь вообще шла о роли, которую ей предложили

Это, правда, было до того, как все послали меня в тотальный игнор

Нэнни истерит в телефон, потому что Деннис связался с какой-то, цитирую, «наглой расфуфыренной морской гадиной», которая выкачивает из него все деньги (хотя мне кажется – мозги)

Кинопромышленность Америки в упадке!! Кругом одни спецэффекты!! Сценаристов нет!!! Я пойду работать в офис!!!!!

А еще у меня ребенок болеет.

Пока Бруклин злобно  метала в скайп одно обиженное сообщение за другим, Гилберт успел просмотреть отредактированные в самолете страницы, найти у себя две стилистические ошибки и побороть желание задушить себя за примитивность одной из них.

SKYPE_Гилберт пишет:  Ах вот в чем дело-то. Я уже гадать начал, с чего ты там караул кричишь.

SKYPE_Бруклин пишет: Я мать-ехидна, Гилберт! Эпик фейл. Провал по всем статьям!!!

В диалог воткнулась анимированная картинка, где мультяшный медведь довольно уморительно бился головой об стену.

Непонятно, как, но вопреки всем опасениям Бобби родился на редкость здоровым мальчишкой – Гилберт сравнивал себя, не вылезавшего из соплей в дошкольном возрасте, и не мог не удивляться, как этот юркий костлявый ребенок безнаказанно может бегать босиком по кафельному полу и часами не вылезать из моря. Сам он в детстве тут же бывал наказан какой-нибудь болячкой за любое неповиновение маминому приказу надеть пятнадцать шапок и тридцать пар носков. А Бобби за свои неполные пять лет болел всего пару раз, да и то довольно несильно, хотя ходил в свои кружки, общался с детьми и тепличным растением вовсе не был. Гилберт украдкой подозревал, что дело тут было в Бруклин – она настолько панически боялась детских болезней, что иногда словно перетягивала их на себя. В результате перекупавшийся Бобби бегал, как ни в чём ни бывало, а Бруклин простужалась вместо него.  Теории этой Гилберт не доверял – слишком много было вокруг опровержений – но существование допускал. Потому что в тот единственный раз, когда Бобби заболел по-настоящему, с лечением и врачами, Бруклин совершенно потеряла вменяемость и вела себя так, как будто должна выцарапывать его из лап смертельной эпидемии, а не обыкновенной ангины. Теряя всякий разум, она сразу начинала винить себя во всех грехах, чередовала новейшие лекарства с откровенно бабушкиными средствами и смотрела вокруг огромными, испуганными глазами загнанной в угол больной собаки.

Гилберт свернул документ с романом.

SKYPE_Гилберт пишет:  Что, сильно болеет?

SKYPE_Бруклин пишет: Да вроде не очень. Мы на дне рождения были у его приятеля, он что-то там съел, и даже ночью проснулся.

И на улицу не просился сегодня, сидел целый день в комнате. У нас дождь, правда, вообще погода плохая. И есть не хотел целый день, представляешь?? Все клеился ко мне.

SKYPE_Гилберт пишет:  Да ты ведь обожаешь, когда он к тебе липнет. Сама небось пристаёшь к ребенку, поболеть даже не дашь.

SKYPE_Бруклин пишет: Смеёшься, изверг??  Я чуть с ума не сошла. Это ведь я виновата. Наверное, я что-то упустила.

Тебе совсем ведь скучно говорить об этом, да?

Но я всё думаю – может, я должна была не отпускать его туда. Но они носились, мне так нравилось, как им весело, а в итоге что??? Когда Нэнни с ним сидит, он у нее не болеет. И рыбных палочек не просит. И не балуется за столом ножом и вилкой. Даже маму мою он слушается лучше, чем меня.

SKYPE_Гилберт пишет:  Еще бы – он её боится до смерти. Брось, Брукс. Тебе дай волю – ты во всем на свете виноватой станешь.  Он наверняка и забыл уже. Ребенка – спать, маме – валерьянку.

SKYPE_Бруклин пишет: Да меня уже из-за количества валерьянки скоро кот изнасилует.

SKYPE_Гилберт пишет:  Стой!! Я хочу посмотреть на это!!

SKYPE_Бруклин пишет: Я сниму тебе видео.

SKYPE_Гилберт пишет:  Отлично. Только в интернет не выкладывай!! Только представь, что будет.

Сверху экрана упала жёлтая хохочущая рожица.

SKYPE_Бруклин пишет: Вот это жесть.  «Настоящий соперник Тауэра».

SKYPE_Гилберт пишет:  «Жестокая драма в мире Брукберт»

SKYPE_Бруклин пишет: «От вампиров к котам»

SKYPE_Гилберт пишет:  «Анималистический беспредел за кадром В тумане».

SKYPE_Бруклин пишет: Гилберт, я даже тебя не спросила, как у тебя дела.

SKYPE_Гилберт пишет:  Кто воспитывал тебя, женщина?

SKYPE_Бруклин пишет: Ты уже не такой раздраженный, как в прошлый раз? У тебя ничего не болит?

SKYPE_Гилберт пишет:  Душа у меня болит!! Перечитал только что пролог к третьей части. Какая лажа, Брукс. Ну почему?? Я три раза переписывал

Я столько документов пролопатил по матчасти

Это вообще тот случай, кажется, когда ничего, кроме харакири, не поможет

Концентрация вообще на нуле!! Как у первоклассника! Что делать, ума не приложу, двух повествователей сменил, и все равно не так, как надо. Важный же кусок! Хочется убиться от бездарности.

SKYPE_Бруклин пишет: По-моему, ты ужасный дурак. Как ты можешь свои тексты ругать?.. Ты мне на прошлой неделе прислал свое эссе, которое для редакции писал. Я то плакала, то смеялась. Там каждая буква на месте.

И Кэн мне позвонил, восхищался твоим сценарием. И Нэнни спрашивала, не дописал ли ты продолжение той сказки, которую ты Бобби написал, когда он болел…

SKYPE_Гилберт пишет:  Так то были концентрированные тексты, готовые, а это – полуфабрикат бездарный.  Дерьмо, Брукс – у меня не роман, а вечный фарш!!

SKYPE_Бруклин пишет: Глупый Гилберт, не смей ругать себя в моём присутствии! Ты хоть понимаешь, насколько ты талантлив? Сколько раз мне тебя уверять в этом? Ты и играешь чутко, и режиссировать можешь, и сценарии пишешь,  ты продюсер, ты все на свете.  И пишешь так, что дыхание сбивается. За что бы ты ни брался, ты все до конца доводишь! Почему ты вечно себя ругаешь? Почему не можешь довериться себе?

Что ты молчишь??

Гилберт?? Ты здесь??

Что за хрень??? У тебя Интернет пропал?

Ты обиделся???

SKYPE_Гилберт пишет:  Да здесь я, Брукс. Не знаю, что тебе сказать.

Ты, как обычно, лишаешь меня дара речи.

SKYPE_Бруклин пишет: Кстати, а почему ты не спишь, у тебя пять утра уже, что ли?

SKYPE_Гилберт пишет:  Половина.

SKYPE_Бруклин пишет: Ты сдурел??? Ты же на работе! А завтра как будешь?

SKYPE_Гилберт пишет:  Да пойду я сейчас. Я главу как раз дочистил уже.
 Финал только мне не нравится там…
Не могу решить никак – на стрелке вверх мне закончить или потрагичней! По тексту выходит трагичности надо, но у меня рука не поднимается!
Это мой любимый персонаж, понимаешь? Я не хочу его мучить!

SKYPE_Бруклин пишет: ИДИ СПАТЬ!! я все твоей маме расскажу!

SKYPE_Гилберт пишет:  не, ну угрожать-то зачем?

SKYPE_Бруклин пишет: БЫСТРО В ПОСТЕЛЬ!!

SKYPE_Гилберт пишет:  У тебя заело, что ли? Занудная Бруклин.

 Ты сама-то хоть бы поберегла себя, что ли… Изводишь там себя сидишь, а меня учишь.

SKYPE_Бруклин пишет: Непослушный Гилберт! Иди дай хоть немного отдыха своим гениальным мозгам.
И постарайся всё-таки есть не очень вредное всё, ладно?
А то Нэнни беспокоится, когда у тебя живот болит.

SKYPE_Гилберт пишет:  Смеёшься, что ли? Это Париж! Круассаны и булочки с шоколадом. Я уже заказал себе. На семь утра. Они увидели список и спросили – вы желаете пригласить гостя? Нет, говорю, это я один все съем.

SKYPE_Бруклин пишет: Обжора! Я тоже хочу. А теперь иди спать! Я не хотела тебя держать, просто так тоскливо стало. Но ты ведь все равно бы сидел ночью за своим компом…

SKYPE_Гилберт пишет:  В следующий раз мы будем тут вместе, кстати. Осенью. В музей Хэмингуэя сходишь со мной?

SKYPE_Бруклин пишет: Придётся. Ты подбери там музеев, побольше, а то ведь это будет последний фильм. Больше мы в таком составе не поедем.  Надо же народ образовывать. Коннор только с тобой, кажется, впервые узнал, что такое музей.

SKYPE_Гилберт пишет:  Да, придется как-то прощаться…

SKYPE_Бруклин пишет: Специально, да?? Я сейчас зарыдаю тут и разбужу больного ребенка!

SKYPE_Гилберт пишет:  Да твой ребенок спит как сурок, ты можешь хеви-метал там слушать, и он не проснется.

SKYPE_Бруклин пишет: Гилберт! Ты зачем такое длинное турне себе сделал? С мной, кроме тебя и Бобби, никто, кажется, не разговаривает.

SKYPE_Гилберт пишет:  Опять ты начинаешь. Наверняка же нет. Все с тобой хотят и поговорить, и вытащить из дома.  

SKYPE_Бруклин пишет: Ну да. И папарацци еще. «Сюда, Бруклин!» «Как дела, Бруклин!» «Улыбочку, Бруклин!»
Мне из дома не хочется выходить даже. Фильмов нормальных нет, как мне работать тогда??
 Я, знаешь, стану домохозяйкой, наверное, буду сидеть на кухне, целыми днями готовить, смотреть сериалы и тексты твои читать.
Ты напиши мне текстов хороших, я и рада буду…

SKYPE_Гилберт пишет:  Ты не думай, я тоже… не знаю, скучаю, наверное.

SKYPE_Бруклин пишет: Да? Что-то новое.

SKYPE_Гилберт пишет:  Новое.  Сам удивляюсь.

SKYPE_Бруклин пишет: Или ты просто спать хочешь.

SKYPE_Гилберт пишет:  Может быть. Очень хочу.

Он потеребил пальцами мягкий чехол для компьютера. На кармане был вышит такой же ослик, как на наклейке. Бруклин подарила ему как-то – она любила вышивать и делала это с какой-то бешеной скоростью. Все ее друзья и знакомые уже были обладателями огромного количества ее вышивок, которые она довольно умело ляпала на какие угодно аксессуары. Выглядело это смешно; Гилберт помнил, как, увидев её за пяльцами в первый раз, он всерьез подумал, что это шутка. Между съёмками первых сцен «В Тумане» он зачем-то зашел в её гримерку, и еще хмурая и обозленная Бруклин в черном бесформенном балахоне на полную мощность слушала тяжелый рок, внимательно вышивая на детском одеяльце собачку.  С грубоватой, прямой и очень современной Бруклин старинное девичье рукоделие не вязалось никак, и она сама понимала, что выглядит забавно, но вышивать ей искренне нравилось. У Бобби не было ни одной распашонки или пелёнки, где его новоиспеченная мамочка не изобразила бы какую-нибудь пчёлку, морковку, кораблик или просто инициалы или узоры, которые она самозабвенно вышивала в дороге или в ожидании между дублями, не менее самозабвенно матерясь, когда волокнилась нитка или крестики не получались достаточно ровными. И сейчас ничего не изменилось – разве что вместо собачек Бруклин вышивала для него Человека-паука или Злобных птиц, и у Гилберта среди каких-то вещей то и дело попадались вышитые по заказу или просто так цветные картинки.

Хотелось написать ей что-то еще. Что-то, что определенно она бы и так поняла, если бы сидела рядом. Почувствовать это было легко, как-то органически. А вот сформулировать сложно. Получалось через силу. Искусственно.

Пока он думал, Бруклин вышла из сети. Гилберт выключил компьютер и с благодарным облегчением обрушился на космодромную постель.

 

«Если в начале рассказа на стене висит ружье, оно обязательно должно выстрелить», - нередко вспоминал Гилберт запись на обложке одной из своей старых тетрадей. Кажется, один из самых неприятных преподов в колледже как-то посвятил целую лекцию только тому, чтобы в конце выдать эту цитату, как будто это его собственноручно доказанная теорема. Гилберт тогда ужасно злился – он с начала средней школы понимал, о чём шла речь. О том, что если в тексте есть какие-то намеки, они обязательно должны заиграть. Дыма без огня не бывает. Особенно в литературе.

К тому, что буквально на следующий день после премьеры начнется фанатское безумие, Гилберт был не готов.  Хотя книг об их персонажах у Мэридит Стивенс было целых пять, а экранизировали они одну, он вообще не очень задумывался о своей роли в саге «В тумане» после того, как закончились съёмки первого фильма. С Маргарет и Бруклин они были солидарны в том, что фильм должен быть законченным и цельным даже при условии, что возможно продолжение; их история была полноценной, дело было сделано, и он собирался идти дальше. Интересных ролей оказалось множество. Отснявшись во втором фильме, он написал своим, что не приедет пока – было интересно жить и осознавать, что из разочарованного студента, брошенного девушкой и отчаявшегося написать роман,  он превращается в голливудского актера. Его главным желанием тогда было обеспечить себе еще пару ролей, которые не лишили бы его возможности, разумеется, работать над текстом. Гилберт помнил то первое ощущение непонимающего ужаса, когда наутро после первого показа «В тумане» он вышел на улицу из отеля, где проходили премьерные мероприятия, а на него со всех сторон бросилась визжащая толпа, показавшаяся тогда бескрайней.

Это было похоже на кошмар: он снова не принадлежал самому себе.  Каждый его шаг был отслежен и обсуждаем. Каждая его фраза, сказанная мутным после бессонной ночи утром только ради того, чтобы что-нибудь сказать, становилась трендом в твиттере.

Еще вчера они с Бруклин встречались в парке рядом с ее домом, гуляли с Бобби и посмеивались над Маргарет, которая нашла себе новое увлечение, ударилась в буддизм и обставила свой дом индийскими слонами и странными, пугающими воображение штуками. Сегодня Бруклин не могла выйти в магазин, потому что в ее подъезде дежурили папарацци. Еще вчера Гилберт брал свой компьютер и шел в ближайший Старбакс, потому что писать было хорошо по ночам, а вот разбрасывать текст по главам и подбирать эпиграфы лучше всего получалось в каком-нибудь кафе. Сегодня он не мог пойти в кино, потому что его узнавали в очереди, в Макдональдсе, на автозаправке, в общественном туалете. Девочки-школьницы и ухоженные матери семейства начинали плакать, встретив его, бросались ему на грудь, просили расписаться в тетрадях или надушенных ежедневниках и рассказывали, насколько он изменил их жизнь.

Бывало, он просыпался, и не мог понять, кто он. Тот ли томный красавец, о котором писали в журналах под фотографиями с его (вроде бы) лицом, либо он сам, человек, мечтавший стать писателем, который любил играть в театре, но больше любил играть в кино, потому что начинал нервничать, если думал, сколько людей сейчас следят за ним…

Теперь он стал не просто голливудским актером. Он стал одним из самых известных актеров нового поколения. Сага о любви вампира и школьницы, написанная учительницей из маленького городка, стала самой продаваемой книгой во многих десятках стран. Фильм, который они делали с Бруклин и Маргарет, словно между делом пытаясь отвлечься от своих потерь и конфликтов, стал любимым фильмом у тысяч людей, говоривших на разных языках.

От прежней жизни почти ничего не осталось.  Работа, привычки, увлечения – все вышло на новый уровень, окрасилось другим цветом. Из периода до «В тумане» у него, казалось, был теперь только роман.

И Бруклин.

Бруклин воспринимала бы поднявшуюся истерию вполне спокойно, если бы не Бобби. Как-никак девушка была родом из Лос-Анжелеса. Насколько знал Гилберт, ее первоначальный план вообще подразумевал полную секретность – но как скрыть наличие младенца, когда фотографы чуть ли не заглядывают в окна? Пусть она старалась по минимуму выходить с ним из дома, отправляя Нэнни или выходя через черный ход, пусть чуть ли не с рычанием отказывалась отвечать на наводящие вопросы в интервью и на пресс-конференциях, было очевидно, что о стопроцентной секретности можно стопроцентно забыть. Тем более что, по-видимому, работа над «Метеорологической сагой» затягивалась. Когда сборы первого уик-энда сразу же превысили вполне небольшой изначальный бюджет, продюсеры зашевелились и уже предвкушали куш с сиквелов, приквелов, спин-оффов и прочих золотых жил.

Когда им снова можно будет зажить своей жизнью, было совершенно неясно. Иногда казалось, что все иллюзорно, и сейчас можно выйти из дома и просто проветриться на улице, как все нормальные люди. Но жизнь тут же показывала им, что нормальными людьми они быть перестали; одновременно короли и жертвы, они должны были подгибаться, подстраиваться под новые вводные.

Идея пришла Гилберту очередным утром, когда они с Бруклин вернулись домой из Нью-Йорка, где в очередной раз оглохли от визжания толпы. Тогда это еще было в новинку – это сейчас они уже привыкли, да еще и посмеивались над журналистами, которые говорили: «ох, как у вас тут громко!». («А вы что, раньше не бывали на наших премьерах?» - полагалось отвечать, невозмутимо поднимая бровь.) Бобби, радостный от встречи с мамой, увлеченно общался в манеже с резиновыми игрушками;  Нэнни авторитарно накормила их, предусмотрительно сварила много кофе, и, отдыхая в тишине после напряженных нескольких дней, они лениво листали цветастые журналы. Нэнни обычно покупала себе весь ассортимент журналов со сплетнями и интервью, а когда чуть ли не на каждой обложке стали появляться лица Гилберта и Бруклин, бережно начала складировать их в специальную корзинку.

Бруклин ворчала на Гилберта, что тот слишком изводит себя своим романом; он огрызался, аргументируя это тем, что только писатели понимают, ради чего стоит заставлять себя просиживать за неоплачиваемой, непонятной и невидной никому работой  ночи напролет. Бруклин все советовала ему найти девушку, чтобы было, куда отвлечь мозг; Гилберт в ответ предлагал ей найти мужа, с которым сразу бы стало легче объяснять ситуацию с Бобби. Оба они постоянно саркастично высмеивали друг друга и привычно  старались не давить на больные места.

Тем удивительнее в этот момент было читать статьи, наполненные неоспоримыми доказательствами их жаркого романа.

Первые домыслы появились, кажется, ещё до премьеры; из журналистов только ленивый не начинал статью с фразы «фильмы о любви начинаются с любви на съемочной площадке». Припоминая о тесной дружбе, которая связывала главных героев во время съемок,  все как один стали утверждать, что актеры слишком вжились в свои роли и перенесли отношения персонажей в реальную жизнь. А уж когда фильм вышел, и зрители, профессиональные и нет, связанные с кино и просто любящие мелодрамы, начали восхищаться придуманной и во многом нереальной любовной историей, те, кто раньше лишь утверждал о своих подозрениях, стали говорить о романе ведущих актеров как о неоспоримом факте.

Гилберт с Бруклин от души веселились, наблюдая за тем, как без всякого их вмешательства их роман день за днем разгорался все жарче. Во время пресс-конференции Бруклин что-то шепнула на ухо Гилберту – аргумент за, хотя на деле она говорила ему, чтобы он завязал шнурок. Они выходили из машины, и Гилберт подал Бруклин руку – аргумент за, хотя он сделал это, не задумываясь, и размышлял в это время, как бы изменить неудачное начало во второй главе. Также не задумываясь, он  подал руку своему агенту – аргумент против, всеобщая паника и валом следующие публикации, как Гилберт изменяет Бруклин со своим агентом, а она накладывает на себя руки, становится сатанистом или уходит в монастырь.

Тем утром решение пришло к ним почти одновременно – пока Гилберт, нахмурившись, думал, как бы лучше преподнести эту мысль и тянет ли такой сюжетный поворот на роман, или только на повесть, как Бруклин, ахнув, начала сбивчиво объяснять ему ту же мысль, нескладно жестикулируя.

Обезопасить свою личную жизнь хоть ненамного можно было  не сопротивляясь поднявшейся истерии. Они решили пойти у нее на поводу.

Гилберт расписал историю любви по месяцам – немного изменив уже имевшийся журналисткий вымысел, «чтобы не выходило, что эти дураки правы». Бруклин добавила несколько ключевых событий – например, что до конца съемок второго фильма можно будет допускать только двусмысленные намеки, а их первая «компроматная» фотография будет снята в Париже. «Романтика, значит, романтика!» - заявила она и разрисовала записи Гилберта сердечками, злобно комментируя каждую отмеченную в плане веху – так появилась их традиция относиться к этой затее с прожигающим всё на свете сарказмом, в котором им было так удобно. Продюсеры ухватились за эту придумку, чуя большую прибыль от подогреваемого интереса, и Гилберт с Бруклин, отчасти переживали, что их собственный план позволял другим так многопланово манипулировать их действиями. Но поначалу подобный договор был весьма удобным.  Многого придумывать не пришлось – то, что они были друзьями, что долгое время они жили в одном доме, что запросто могли оставаться в одной гримерке или часто встречались в нерабочее время, придумывать было не нужно. Достаточно было представить, что Бруклин так часто упоминает в разговоре Гилберта не потому, что он был один из немногих ее друзей, а потому, что влюблена в него по уши, и вопросов не возникало. Достаточно было послушать, как Гилберт утверждает, что без энтузиазма Бруклин никогда бы не получил судьбоносной роли, и люди верили в их любовь, которой на самом деле не было.

Изначально план подразумевалось приводить в действие только во время мероприятий по раскрутке – тогда, когда Бруклин с Гилбертом и так постоянно вертелись вместе, и ничего особо придумывать было не надо. Так, взяться за руки пару раз, будто бы украдкой, но на каблуках Бруклин и без всякого плана цеплялась бы за Гилберта, потому что ходить на них уверенно так и не научилась. Все остальное журналисты и публика додумывали сами – когда они видели их дружными, они считали, что видят влюбленных. Потом же придуманной «сказочкой» стало удобно объяснять и все остальное. Например, факт, что когда Гилберт поехал встречать Рождество и Новый год в Лондон, он пригласил и Бруклин – потому что ей не хотелось проводить праздники ни с мамой, ни в одиночку. И то, что она подружилась с его родителями и друзьями, прониклась особой нежностью к Джейни,  что Бобби прекрасно играл с его племянником и дочкой Эммы и Стивена, а дома у Гилберта ее тоже приняли, как свою. Или то, что в итоге у всей «крысятницкой» компании появилась традиция отправляться на Новый год в Корнуолл, где в сравнительном безлюдье они не боялись огласки и провозглашали тосты за «Гилберта и Бруклин – двух самых наглых врунов Голливуда». Вся эта правда нанизывалась на придуманный стержень, как большие бусы, специально сделанные для того, чтобы на них обращали внимание.

Когда, оценив гонорары, они решили разобраться с жильем, удобной показалась идея о покупке совместной территории. Слух о большом совместном доме пустили журналисты. Непробиваемый забор с камерами наблюдения казался подозрительным только тому, кто не знал, что за их жизнью весь мир следит через увеличенное стекло. Жить вместе с Нэнни, Деннисом и недалеко друг от друга помогало экономить время и ресурсы на поездки и связь. Изначально между частью Бруклин и частью Гилберта предполагался внутренний забор, но его постройка все время откладывалась. «Когда мы разведемся и будем делить имущество, тогда я и просчитаю заново, сколько там мне надо у тебя оттяпать квадратных метров», шутил он, потому что пока они постоянно шастали друг к другу, забор был им не нужен.

А когда истерия спадёт, думали они, их сказочка завершится вместе с нею. Несмотря на то, что их лица за пару месяцев стали узнаваемыми во всем земном шаре, что с каждым вышедшим фильмом количество поклонников увеличивалось, что на всех молодежных премиях их франшиза брала 10 номинаций из 10, а словосочетание «Брукберт» из чьей-то шутки превратилось в общеизвестный термин, конец был неизбежен. Нужно было быть очень наивным, очень самонадеянным и очень молодым, чтобы допустить мысль, что всеобщая любовь будет длиться долго. Бруклин и Гилберт знали уже достаточно, чтобы отдавать себе отчёт, что стоит выйти последнему фильму, как их место займет кто-то другой – моложе, свежее, интереснее; возможно, многим талантливее, а может, и наоборот. Когда их лица на обложках будут вытеснены кем-то новым, придумывать сказочку будет уже не нужно. Где-то через пару лет в прессе пройдет сообщение о том, что они расстались, о том, что Гилберт нашел себе девушку, а Бруклин встречается с кем-то еще, и кто-то из визжащих когда-то девочек горестно вздохнет, вспоминая свои молодые иллюзии. А их жизнь снова станет их жизнью, и у каждого она снова будет своя.

Конечно, они будут видеться, пересекаться и встречаться по старой памяти; в сущности, придумывать приходилось только угол зрения, а вовсе не содержимое их сказочки.  В том, что их с Бруклин связывает многое и помимо совместной работы, Гилберт не сомневался. Будет сложно в одночасье прекратить подсовывать друг другу интересные сценарии, обсуждать своих коллег, Бруклин жаловаться Гилберту на жизнь, а ему пересылать ей на рецензию свои тексты. К тому же друзья у них теперь были общие, и Бобби еще не отвык, что Гилберт то и дело приходит рассказывать ему истории о героях мультиков, которые выдумывал сам.  У них с Бруклин была куча общих шуток, нажитых за годы дружбы; все их знакомые и друзья были общими; они могли понять, о чем идет речь, по половине фразы и знали привычки и вкусы друг друга так же, как свои собственные.  Все было предельно ясно – по крайней мере, так казалось. Любовь, которую обрамляли в ореол идеальности восторженные подростки и одинокие, разочаровавшиеся в отношениях женщины, на деле была чем-то совсем иным. Чем-то, что не было так воспето и так очевидно, но становилось всё более ценным с каждым прожитым годом.

Может быть, поэтому у них все так и получалось – каждый фильм был хитом, каждый фильм нравился и каждый фильм привлекал еще больше зрителей, которые хотели смотреть и смотреть на счастливую, беззаботную сказку.  Они были не только совместимыми в работе, но и вполне совместимыми в жизни, и вся съёмочная команда во многом перенимала их привычки безыскусной, без обязательств, разделенной дружбы. Здоровые, без чрезмерных эмоций отношения пропитывали то, что они делали, и получалось именно то, что хотелось видеть – простая, спокойная, счастливая жизнь, которой так завидуешь в кино.  Без мучительных домыслов, вспоминал Гилберт. Без горючих минут наслаждения, за которые потом приходилось расплачиваться тянущим жилы ожиданием и беспокойной неуверенностью. Просто, спокойно и хорошо. Так, как всем хочется. Так, как почти ни у кого не бывает.

Это случилось этой весной – то, что не получалось объяснить крепкой связкой взаимопомощи, многолетней привычкой друг к другу или желанием запудрить мозги общественности, чтобы тебя оставили в покое. Гилберт старался не вспоминать об этом; старался не анализировать. При его ритме жизни и количестве вещей, которые надо было держать в голове одновременно – помимо романа почему-то постоянно появлялась еще куча факторов – не вспоминать было довольно легко. Но время от времени в голове почему-то все равно возникала картинка, навязчивая из-за своей необъясненности.

Поездка в Канны была запланированным мероприятием. Попасть туда было огромной удачей – тем более для таких актеров, как они, на которых так и норовили повесить ярлыки «подростковых», «попсовых» и «однодневок». Фильм с участием Бруклин должны были показать  вне конкурса, а его «деточку», как в шутку называл Гилберт костюмированную драму, к которой он на пару с режиссером написал добрых девяносто процентов сценария, показывали аж в основной программе. После мероприятий, устраиваемых музыкальными каналами для тинейджеров,  и званий «самых растиражированных актеров» оказаться на настоящей площадке большого кино было волнительно и ответственно. Гилберт старался вообще не думать и начинал нервно дергать ногой от слов «основная программа», «жюри», «сценарий» и вообще «кино», а Бруклин за две недели до отъезда начинала истерить и вопила, что никуда не поедет, забросит карьеру и уединится с ребёнком где-нибудь в горах выращивать коз. Ситуацию усугубляло еще то, что она не могла взять с собою Бобби, и его захотела увидеть ее мама, авторитарно заявлявшая свои права на внука несколько раз в году. А когда Бобби предстояло отпускать к матери, Бруклин всегда нервничала вдвойне.

Должно быть, они представляли из себя забавное зрелище, когда приземлились на Каннскую землю. Серьёзной общественности о них было известно только то, что они несерьёзны – в этом оба были уверены. Несерьёзные актеры, которые снимаются в несерьёзном кино для несерьёзной публики – что вы делаете на одном из самых престижных кинофестивалей, наверняка задавались вопросом уважаемые гуру, что вы пытаетесь доказать? На мероприятиях с участием уважаемых, признанных актеров Бруклин и Гилберт старались быть как можно незаметными – жались в уголке рядом друг с другом, временами обмениваясь неспокойными взглядами. Поначалу.

Сначала партнер Гилберта по фильму, трижды оскароносный, ослепительно красивый брюнет, который признанно считался одним из лучших актеров старшего поколения, тепло поприветствовал его на общем ужине и более чем лестно отозвался о нем на пресс-конференции. Потом кто-то из коллег Бруклин в очередной раз дал высокую оценку  её работе. Потом неожиданно помимо привычных журналов, освещающих каждый их шаг, журналисты из серьезных изданий стали договариваться с ними об интервью. Это было в новинку; это были шаги вперёд. Гилберт и Бруклин каждый вечер сидели у себя в многокомнатном номере и обсуждали, насколько здорово было впервые чувствовать себя наравне в разговоре с теми, кем они привыкли восхищаться.

После первого дня они почти не виделись – только по вечерам, обсуждая прожитый день, наполненный встречами, передачами и новыми, всё более интересными людьми. Снова выйти в свет вместе им предстояло на премьерах своих фильмов – кроме того, на один из вечеров было запланировано показательное выступление для поклонников их любовной истории. Все было довольно сумбурно – после удачного показа своего фильма Бруклин, перенервничав, слегка терялась, когда на балконе одного из клубов они привычно изображали, что безумно любят друг друга. Это считалось ужасно романтичным – французский пейзаж, звездная майская ночь, двое влюбленных на балконе празднуют успех.  Гилберт не мог отделаться от мысли, что эта их игра на публику чересчур кинематографична.

Тогда, правда, он мало размышлял об этом, потому что сам нервничал так, что всю ночь не мог заснуть, не написал ни строчки и вообще слабо мог думать о чем-то связно. Его премьера была назначена на следующий вечер, и проходить она должна была в одном из самых больших кинозалов. Всей киноэлите фестиваля предстояло два часа смотреть, как на экране он проговаривает написанные самим собой слова в написанной им самой истории; одолженная у Бруклин валерьянка не помогала ничуть. У него есть роман, думал он на фотоколле перед премьерой, чтобы успокоиться. У него есть роман. Три тома почти дописаны в его компьютере, и куча выписок и фрагментов новых текстов хранится в тетрадях и в голове. Если сейчас его освистают, ничего страшного не произойдет. Он же и не собирался никогда всю жизнь быть актёром. У него будет домик в Корнуолле, и кабинет с видом на море, и Бруклин будет временами приезжать к нему с Бобби между съёмками своих фильмов, потому что её карьера не будет затронута его неудачей, и тем, что сейчас он с треском провалится, он никому не навредит…

- Давай я уйду, - рвался он, когда напряжение достигло пика и зрители и жюри рассаживались в зале. – Послушай, давай я уйду, а ты мне потом расскажешь, как все прошло. Честное слово, Брукс. У меня сейчас будет инфаркт.

- Сиди тихо, - почти неслышным шепотом говорила Бруклин, которая сидела с ним рядом и выглядела так же, как когда уговаривала Бобби зайти в кабинет к зубному врачу. – Ты же знаешь, что что бы тебе не говорили, ты наверняка талантливее всех их, вместе взятых. Потерпи чуть-чуть.

- Мне плохо, Брукс, честное слово. Когда они начнут уходить через пятнадцать минут от начала, у меня будет разрыв сердца, я пойду напьюсь, пойду утоплюсь в океане.

- Потерпи, - повторяла она, сжимая его плечо. – Потерпи, это совсем не страшно. Вот увидишь, всё пройдет быстро и будет хорошо…

 

Аплодисменты оглушили его, как гром, как спецэффекты, разрывающие динамики. Стоило финальным титрам медленно, по-фестивальному  поползти по экрану, грохот ударяющих друг от друга ладоней заставил вздрогнуть, как звонок будильника после двух часов неверного сна. Зрители встали с кресел и хлопали стоя, выкрикивая «Браво» и подкрепляя овации одобрительным свистом. Седой, высохший от возраста и жизни режиссер, сидевший впереди Гилберта, обернулся к нему и старчески, по-отечески, ликующе улыбнулся.

Ничего подобного с ним раньше никогда не было; потерянно оглядываясь в грохочущем, свистящем, праздничном зале, Гилберт совершенно не знал, что делать. Ладони автоматически хлопали вместе со всеми, но всё вокруг казалось нереальным, невозможным, совершенно отдельным от него.  Как будто все люди с их криками «браво» были здесь, в зале, а он стоял где-то очень далеко и был отделён от них стеклянной стеной, странной прозрачной преградой, которую нельзя было ни заметить, ни преодолеть. Сбившись с дыхания, он оглядывался, а потом наконец понял, кого искал; раскрасневшаяся от аплодисментов, звонко хлопая в унизанные знакомыми кольцами ладони, она стояла совсем рядом с ним,  а он как будто только сейчас заметил её. В чудном струящемся платье какого-то непонятного, но красивого цвета, она тоже казалась ему сюрреальной – но она была с ним, по его сторону преграды, она не была отделена от него, как остальные. Как после тяжелого похмелья, он вспомнил, как цеплялся за её руку все время, пока шёл фильм. Как она гладила его по плечу, успокаивая, когда он начинал вертеться в кресле и нервничать. Как она смеялась в тех местах, которые ему хотелось сделать смешными, и плакала на тех сценах, которые он специально делал грустными.

Сияя, она повернулась к нему, и он бросился к ней, как радостный мальчишка, не отдавая себе отчёта в том, что делает, и одновременно счастливый каждой секундой, которая протекала в гремящем зале. Перестав хлопать, Бруклин обняла его, и он задохнулся от сокрушительной, непростой радости, захлестнувшей его от этой желанной и нелёгкой победы.  Хотелось прижиматься к ней, чувствовать её близость, хотелось целовать ее руки, её лицо; хотелось делиться с ней этой радостью, сделать её частью этого удивительного вечера, удивительной победы, удивительного чувства, так ясно напоминавшего счастье.

Он не отходил от неё весь вечер; принимал поздравления, отвечал на вопросы, жал кому-то руки, но не отпускал из руки её мягкой теплой ладони, такой привычной по сравнению с новизной всего вокруг. Бруклин следовала за ним, как тень; смеялась его шуткам, слушала его речи, поправляла ему галстук, сбившийся в суете; их ни на секунду не оставляли одних, но они как будто все время были вдвоём, остро чувствуя среди толпы непременное присутствие друг друга.

Было страшно потом, когда пелена спала, а эмоции схлынули. Гилберт боялся объяснять себе, что произошло с ним тогда. Поняла ли Бруклин, что он не отдавал дань их сказочке, когда утыкался к ней в плечо под ослепительную очередь вспышек? Почувствовала ли она, что значило для него увидеть рядом её лицо в минуту растерянности и триумфа?

Гилберт не спрашивал её об этом; она никогда не заговаривала о произошедшем. Улетая через сутки из аэропорта домой, они вели себя совершенно так же, как обычно, держась за руки и милуясь на людях, внимательно и спокойно сосуществуя друг с другом наедине. Канны с их волнением и победами стали прошлым, а будущее еще предстояло выяснить. Настоящее было неясным. Особенно теперь, когда в прошлое предстояло превратиться тому, что казалось вечным; что было ценным и очень хорошим, и стало втройне ценней перед тем, как предстояло его потерять. 



Источник: http://robsten.ru/forum/18-1636-1
Категория: Фанфики. Из жизни актеров | Добавил: MonoLindo (19.05.2014)
Просмотров: 235 | Комментарии: 6 | Рейтинг: 5.0/10
Всего комментариев: 6
avatar
6
Спасибо за главу! История увлекает, затягивает, не отпускает. Хочется верить, что герои, наконец, поймут, во что переросла их дружба. А придуманная "сказочка" окажется явью danc2
avatar
2
Мне понравилось описание чувств, но грусть от повествования героя не проходит. Прочитала всё с удовольствием. Жду продолжения. good
avatar
4
Ох, про грусть - это очень ценно... Я рада. Надеюсь, что удастся потом слегка её видоизменить!.. Спасибо!  lovi06032
avatar
5
Имеется в виду, рада, что эта грусть чувствуется в тексте! А то получилось как-то... странно звучит!  girl_blush2
avatar
1
Очень надеюсь, что этот момент станет поворотным в понимании героями того, что то, что их связывает, и есть настоящая любовь, без всяких "сказочек"...

А если говорить о прототипах, которых мы все ждем в Каннах, я все же верю, что их сказка - не "сказочка" - была и есть иной, такой, в которую я верю...
avatar
3
И я верю, что история прототипов совсем иная. А здесь просто... одна из версий.
Будем все-таки надеяться, что мы правы!  JC_flirt
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]