Фанфики
Главная » Статьи » Фанфики. Из жизни актеров

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


"Опять не могу без тебя" Глава восьмая

Глава восьмая. 
"И врут календари"

«Я ждала тебя, говорит, я знала же, как ты выглядишь, как смеешься, как прядь отбрасываешь со лба;

у меня до тебя все что ни любовь – то выкидыш, я уж думала – все, не выношу, несудьба. Зачинаю – а через месяц проснусь и вою – изнутри хлещет будто черный горячий йод

да смола. А вот тут, гляди, – родилось живое. Щурится. Улыбается. Узнает»…

Вера Полозкова

- Мы счастливы, - бормотал Гилберт, мягко сжимая руку Бруклин и привычно приноравливаясь в ее шагу. – Мы охренительно счастливы. Да-да, и ты, волосатый мужик на том дереве, у которого камера больше даже необъятного живота, запечатляй этот редчайший и беспрецедентный момент – мы счастливы.

Бруклин глупо хихикнула, когда тоже заметила усатого толстяка, пытавшегося сделать очередные снимки века, забравшись на дерево.

- Боже, какой колоритный типаж.

- Скажи? Прямо так и просится на роль в комедии.

- Только на роль кого-нибудь мерзкого.

- Несомненно. Ни на кого положительного он не потянет, даже если не будет папарацци. Улыбнись туда. Я надеюсь, под этим деревом растут кактусы? Вот бы он на них грохнулся.

Посмеиваясь, они торопливо шли по дорожке, улыбаясь направо и налево в слаженном, сотни раз отработанном движении. Неужели люди не видят, подумала Бруклин, что у них отработан до мелочей этот номер «желая быть незаметными, влюбленные торопливо стараются проскочить отрезок дороги, методично обстреливаемой из вражеских объективов».

Правда, насчет «торопливо» сегодня явно выходила натяжка.

- Да что ж такое, Брукс, - в очередной раз на этой сотне метров Гилберт поймал ее, когда она оступилась и была готова полететь вниз и пропахать носом землю у всех на виду. – Что за любовь так мучить себя, сними их хоть и иди босиком!

- Нельзя босиком! Тут вообще-то гравий, не видишь?

- Ну пошли по газону. С чего ты вообще решила, что тебе сегодня необходимо надеть эти ходули? К своим же вроде идем.

- Мужчины! Что, по-твоему, я могла появиться на свадебной церемонии в вечернем платье и кроссовках?

- Женщины! Что, по-твоему, лучше балансировать на безымянной высоте в этом… ортопедическом оружии массового уничтожения? Это же не обувь, Брукс, это орудие инквизиции какое-то.

- На официальной части должен быть официальный дресс-код – Гилберт, это азбука! Когда все фотки будут сделаны, можно будет их наконец снять.

- Ага, и ты будешь жаловаться на больные ноги, и я буду таскать тебя на спине.

- Не всем же так хорошо, как тебе. Костюм надел – и уже секси.

- Я и без костюма секси, - усмехнулся Гилберт, снова подхватывая ее в полете. – Как мне взять-то тебя, чтобы ты не падала? За талию?

- Просто они не разношены, Гилберт… Возьми на плечи, как рюкзак.

- Правильно! Я тоже считаю, что мы обязательно должны показать всем собравшимся твои трусы. Я вижу очередную засаду, Брукс – улыбаемся и машем. Эй, мир, заруби себе на носу, что мы неразлучны, как друзья-детсадовцы.

«Гости прибывали в отличном расположении духа», - писали потом журналисты, сопровождая однообразные тексты фотографиями, на которых Бруклин цеплялась за пиджак Гилберта, и они весело смеялись.

Свадьба Маргарет широко освещалась в прессе. Во-первых, пресса очень любила свадьбы – почти также сильно, как разводы. Во-вторых, среди приглашенных было много знаменитостей – как будто специально подбирали тех, кто и так не сходил со страниц журналов. В-третьих, это была настоящая, продуманная, очень красивая свадьба.

- Мы в сериале, - смеялся Гилберт, когда они уже продемонстрировали свою страсть журналистам на забаву, и кругом были уже все свои. – Ты только посмотри – кругом кинозвезды в роскошных платьях, на фоне шикарных интерьеров, а жених и невеста воркуют, как голубки, под аплодисменты массовки и второстепенных персонажей. Брукс! Хорош реветь! Тебе сколько лет, тринадцать или восемьдесят? Мама мне говорила, что на свадьбах плачут только подростки и старые тетушки – ты кто, первое или второе?

- Если ты сейчас же не заткнешься, Гилберт, я расскажу всем, как ты чуть не разрыдался, когда заиграл свадебный марш.

- Ну так на свадебном марше сам Бог велел – а сейчас-то ты что рыдаешь? Боишься, что тебе не достанется свадебного торта? Я с тобой поделюсь.

Гилберт хорохорился специально, чтобы скрыть смущение: отчего-то атмосфера на этой свадьбе была на редкость слезоточивой. Маргарет пригласила всех, с кем Бруклин годами виделась у нее на посиделках, всех своих коллег, ставших близкими друзьями – и все так радовались, что на тот раз они пришли не просто поболтать и провести в хорошей компании выходной, а выдавать замуж хозяйку, что праздник получился на редкость душевным. Когда Бруклин получила приглашение на свадьбу, она сразу поняла, что событие предстоит не рядовое. Ей доводилось бывать на шумных свадьбах знаменитостей – особенно в последние годы, когда их с Гилбертом то и дело приглашали как близкие, так и совсем не близкие знакомые – и ей всегда становилось грустно, что из такого романтичного и трогательного события выдумывают пошлый расфуфыренный перформанс, где вместо чувств молодых все думают нарядах и угощении, невеста издергана авторитарной распорядительницей, а жених думает только о счете, который им будет предъявлен после. «Убей меня, но я не пойму, зачем люди устраивают свадьбы, - говорил часто Гилберт, когда, исполнив свой долг, они с облегчением уходили с подобных мероприятий, - где фальшивым является все, от любви молодых до силиконовых грудей невесты». Бруклин, которая тоже привыкла связывать свадьбы с любовью, а не имуществом или статусом, была с ним совершенно согласна.

Маргарет хотела сделать из своей свадьбы всеобщий праздник, и она сделала все, чтобы это событие действительно стало праздником. Во-первых, пригласила в основном друзей, не беря во внимание дальних родственников, светских завсегдатаев и тех, кто пришел бы исключительно для галочки. Каждый из гостей был связан с ней чем-то личным. Актеры, с которыми она работала из фильма в фильм; режиссеры, с которыми ходила на мастер-классы; подруги, с которыми училась; знакомые, которые со временем из знакомых стали друзьями. Все, кто был приглашен, прекрасно знали, что означало для невесты подобное событие, и пришли поздравить ее, разделив с нею ее радость.

- Детки мои! – воскликнула Маргарет, когда Бруклин с Гилбертом дождались своей очереди и протолкнулись к ней сквозь толпу поздравляющих. – Ну наконец-то я вас вижу! Детка моя, такая красивая! А ты, малыш, стал просто смертельно хорош! Как давно мы с вами не были на одном континенте! – она поцеловала и обняла их по отдельности, а потом сразу обоих. – Когда праздник закончится, вы обязательно расскажете мне все новости! Завтра, на кухне, я как всегда, жду вас за завтраком. И чтобы не проспали, сукины дети! – Бруклин с Гилбертом засмеялись, когда Маргарет сделала строгое лицо и шутливо погрозила им пальцем, прежде чем отвлечься на других поздравляющих.

- Кажется, мы здорово влипли, - пошутил Гилберт, выводя Бруклин из толпы вокруг невесты. – В прошлый раз она устроила допрос с пристрастием!

- Не пугайся, - Бруклин снова провалилась каблуками в газон и схватилась за его рукав. – Кроме нас, она назначит еще штук пятнадцать таких допросов.

- Только Маргарет может готовить завтрак на всю ораву после своей брачной ночи.

- Держу пари, для тебя она специально напечет блинчиков. Слушай, тебя не пугает ее муж? Свистни мне, если он подойдет; я боюсь его.

- Чем тебя так напугал этот безобидный дяденька? Я уже придумал ему две роли в каком-нибудь фильме. Надсмотрщик тюрьмы и Карабас-Барабас – по-моему, амплуа как раз под него.

Гостей было много, и все они говорили на разных языках. Маргарет выходила замуж за шведского режиссера с аргентинским гражданством, который уже много лет работал в Германии – в Германии они, собственно, и познакомились, когда Маргарет снимала там пейзажи для своего нового фильма. Компания на свадьбе тоже подобралась на редкость международной. Гилберт уже несколько раз удирал от темпераментных латиноамериканок, которые набрасывались на него с визгами, мучительно объяснялся с восхищенными шведками и прятался от белобрысых немок, пугавших его жесткими, гортанными признаниями в любви. «Еще одна такая группка, и я применю свое секретное оружие, - пригрозил он, сжимая туфли Бруклин, которые после окончания торжественной части носил в кармане. – Спорим, эти шпильки могут пробить человека насквозь, как клюв страуса?»

Бруклин смеялась, зябко поджимая ноги; в стороне была устроена детская площадка, и она пожалела, что не получилось взять сюда Бобби. Его поездка с Брендоном была запланирована до того, как Маргарет неожиданно решила выйти замуж, и Бруклин решила не менять их планов, сочтя, что мальчик до таких мероприятий еще не дорос. Однако на свадьбе оказалось неожиданно много детей примерно его возраста, и рядом с большой белой палаткой, в которой накрыли столы и подготовили сцену для основного торжества, возвели отдельную палатку с детскими развлечениями. У мужа Маргарет были маленькие сын и дочь, оставшиеся без матери, погибшей в автокатастрофе тремя годами ранее, и было видно, как смуглые ребята четырех и шести лет уже крепко влияли и обозначали свое присутствие в доме Маргарет.

Собственно, в детской палатке Гилберт и провел почти все время до ужина, скрываясь от публики, пока все остальные знакомились, фотографировались, общались и поздравляли молодых. Между встречами со старыми знакомыми и беззаботной, радостной болтовней с давней тусовкой Маргарет и коллегами по фильмам, Бруклин время от времени забегала к ним, чтобы принять участие в битве воздушными шариками, детском караоке и прочих играх, которые заводил Гилберт. Нанятые аниматоры расслабленно сидели в углу, пока дети гроздьями висели на нем, до тех пор, как он не распластался на полу под какими-то пластиковыми фигурами и не заявил, что может играть теперь только в дохлого медведя.

- Ты посмотри на себя! Надеюсь, это твой костюм, а не прокатный! – перед торжественным ужином у них была пара часов на отдых, и Бруклин долго ворчала, пытаясь привести в порядок Гилберта. – Неужели тебе обязательно было валяться с детьми по полу и обнимать собак в коллекционном Гуччи?

- Я не хотел его надевать, это ты настояла, - отмахивался Гилберт, лениво разлегшись на ее кровати. Некоторые из гостей так и думали, что они собираются ночевать здесь вместе; на деле Маргарет приготовила ему постель в маленькой комнате рядом. Этот механизм был проверен годами – а пока он бесцельно валялся поверх ее одеяла, дожидаясь, пока она переоденется. С одобрения невесты, Бруклин презрела этикет и выбрала себе на ужин джинсовую юбку и кеды. Гилберт был прав: ноги после каблуков устало ныли. – Ты не забыла свою роль? Я волнуюсь; наверняка перевру текст.

Бруклин тоже волновалась; во всей атмосфере вечера чувствовалось что-то трепетно настоящее, что хотелось ловить, чувствовать и ни в коем случае не разрушить. «Я не потерплю, если моя свадьба превратится в обычный банкет!» - заявила Маргарет еще на этапе подготовки, и на деле ужин получился едва ли не лучшим торжеством из тех, на которых присутствовала Бруклин. В жемчужно-сером мерцающем платье Маргарет была похожа на настоящую юную невесту – даже Гилберт, с трудом отличавший фиолетовый цвет от коричневого, заметил, что она как будто сбросила полтора десятка лет. Все в зале были знакомы – то и дело сидящие за разными столами перебегали друг к другу, садились рядом поболтать, легко и радостно общались; вечер выходил скорее семейный, чем торжественный.

Во многом этому способствовала идея Маргарет изменить обычную систему тостов; задолго до мероприятия приглашенные разобрались на группы и готовили концертные номера-поздравления для новобрачных. Выглядело это вполне забавно; профессионалы восприняли подобную самодеятельность как вызов, и каждый старался преподнести свой сценический подарок повыгодней. Сами новобрачные открыли вечер показом полноценной короткометражки с историей своего знакомства, рассказанной в очень ироничном ключе – конечно, подарком от четы режиссеров мог быть только фильм. Остальные выступали в разных жанрах – кто-то пел поздравительные частушки, кто-то зачитывал со сцены поздравительную речь, пародируя телеведущих с центральных каналов; подруги Маргарет по колледжу придумали номер в стиле кабаре, детки сплясали танец маленьких утят, а друзья жениха спели в микрофоны оперу, оглушив всех присутствующих. Все с удовольствием смотрели, смеялись, выкрикивали с места продолжение шуток и радостно аплодировали, даже тогда, когда старый учитель Маргарет, известный своей любовью к горячительному, назвал новобрачную чужим именем и с грохотом упал со сцены, оступившись на лестнице.

«Еще полчаса ожидания, и я бы начал бросаться на людей с голодухи», - облегченно проговорил Гилберт и с жадностью набросился на еду. Они так волновались перед своим выступлением, что почти ничего не ели, и, отстрелявшись, все почувствовали сильный голод. Конечно, за их столом все были свои – Маргарет пригласила почти весь актерский состав фильма «В Тумане». Всей командой они и готовили ей поздравление, и Бруклин даже не ожидала, как хорошо у них в итоге получится. Движущей силой в этом деле опять был Гилберт – еще в Европе он сверстал что-то типа сценария и представил его на суд общественности, разослав по электронной почте. Только Гилберт мог ценой пары бессонных ночей выдать цельное, полностью продуманное представление длиной в двенадцать минут, где не только цитировались и дружески вспоминались самые успешные фильмы Маргарет, но и под каждого участника была придумана роль так, чтобы он смог показать свои таланты. Поэтому Бэйзил, их отец-вампир, показывал в середине действия одну из своих коронных пантомим, которыми он всегда развлекал присутствующих на съемочной площадке между дублями; Кэйтлин, их мать-вампирша, вместе с вампирскими сестрами Николь и Мэнди пели на бэквокале и создавали музыкальное сопровождение; Коннор и Джерард, вампирские братья, играли на гитарах и показывали полуакробатические номера вместе с Кэном, который к тому же солировал на авансцене, демонстрируя свое невероятное умение танцевать. Бруклин ее роль тоже нравилась – Гилберт написал ее так, что у нее почти не было слов, и всю историю приходилось играть лицом и всеми остальными средствами, кроме вербального – непросто, но очень интересно. Сам Гилберт играл роль рассказчика, обрамлявшего вполне завершенный сюжет в слова автора, периодически появлявшегося на авансцене. Одетый в старинный цилиндр, с тростью, как настоящий лондонец, его персонаж вносил некую торжественную задумчивость в их в общем-то бездумно веселую историю. Они обсуждали детали выступления по имейлу и даже пару раз встречались, чтобы, по словам Гилберта, «не выпускать на сцену сырость», и в итоге не прогадали. Им аплодировали так долго, что пришлось выходить на бис, и Бруклин с радостью читала по лицам своих знакомых и друзей, что выступление им действительно понравилось.

- Сукины дети, все-таки довели меня до слез, - с деланным недовольством воскликнула Маргарет, вытирая глаза. После их выступления у многих навернулись странные, радостно-взрослые слезы. – Я же давала себе зарок, что не буду сегодня плакать – но вам все-таки удалось выжать из меня слезу!

За их столом тоже царило оживленное, почти триумфаторское настроение.

- Ну все, десять минут позора – и я могу надраться, - встряхнулся Коннор, огромный мускулистый гигант, которого Гилберт заставил в своей пьесе танцевать в балетной пачке и на пуантах. – Официант! Несите сюда коньяк! Честное слово, народ, я считаю, что такие встряски должны стать традицией.

- Согласен, - поддержал Бэйзил, который по праву вампирского отца исполнял обязанности главы их команды. – Предлагаю Гилберту каждый год в непременном порядке рожать для нас подобные нетленки.

Сидящие за столом отозвались одобрительным гулом.

- Нет, правда, - поддержал Кэн, которого в их команде звали исключительно Барби. – Гилберт, у тебя явный талант. Я требую, чтобы ты написал что-то, в чем мы все снова могли бы принять участие вместе.

Гилберт смущенно проглотил недопережеванную еду. Чем больше и активнее его хвалили, тем ниже он склонялся над своей тарелкой, так что сейчас уже чуть было не вытирал подливку носом.

- Я вам это припомню, друзья мои, когда вы мне снова в ответ на сценарий пришлете матерные возгласы из серии «как я люблю длинные монологи и балетные пачки в неоплачиваемое время».

- Не отверчивайся, Гилберт. Мы просто не хотим, чтобы ты зазнался.

- Сам же говорил, что истинный гений всегда не признан – вот мы тебя матерно и не признаем!

- Зато, Гилберт, мы даже писем твоих ждем с нетерпением! Ты обо всем на свете можешь написать так, что я готов читать о чем угодно.

- А ты его послушай, Гилберт – Коннор же вообще с трудом умеет читать!

- Ребята! Тост! За будущего писателя, знакомством с которым мы будем потом гордиться.

- Официант. Оставьте сразу обе бутылки. Гилберт! Будь здоров и писуч!

- Творческих успехов!

- За нетленку Гилберта!

Красный, как рак, Гилберт выставил свой стакан вперед и благодарно кивал чокающимся, как китайский болванчик. Когда Бруклин подняла свой стакан, он метнул в нее полу смущённый, полу триумфальный взгляд.

- Давай, пей. Не дай засохнуть лучшему мозгу современной литературы! – подмигнула она. В замешательстве мотнув головой, Гилберт уткнулся в свой стакан.

- Офигеть, Брукс, честное слово, - вполголоса проговорил он, стараясь, чтобы больше никто не слышал.

Бруклин отсалютовала ему бокалом и ободряюще улыбнулась. Ей нравилось, что своей тайной он поделился с ней, а больше никому о ней не сказал.

Всю эту неделю, пока Гилберт болел дома, он не переставая уверял Бруклин, что судьба его романа его совершенно не волнует. Так получилось, что они проводили время по большей части вдвоем – авторитарной заботы миссис Хадсон и тем более Нэнни Гилберт неумолимо стеснялся, непримиримо отрицая всякую необходимость их присутствия. А Бруклин он от себя не гнал, и она пользовалась этим. Отчасти потому, что не хотелось оставлять его одного, отчасти потому, что сидеть у себя в доме, натыкаясь на игрушки Бобби и разбросанные листы неудачных сценариев, не хотелось тем более. К тому же с Гилбертом было приятно – вроде бы навязавшись к нему со своей заботой, на деле она делала только то, что ей самой хотелось. С трудом успокоившись после напряженной поездки, Гилберт почти все время спал, завернувшись одеялом до макушки – а когда просыпался, соглашался на любое развлечение, способное хоть чуть-чуть отвлечь его от тяжелых раздумий. То, как они проводили время, напоминало Бруклин неторопливые, мирные дни, когда шел дождь, а Бобби был простужен – и Гилберт иногда был очень похож на Бобби, когда капризничал, в шутку пытался не слушаться ее, а на самом деле по-детски доверял ее способности вылечить любую болезнь. С Гилбертом даже было иногда легче, чем с Бобби. Не нужно было быть старше и следить за своим авторитетом  и речью. Не нужно было каждую секунду отслеживать, чем он занят. Не нужно было бояться бояться, что он убьется, внезапно ощутив зуд первооткрывателя и решив залезть мокрыми руками во включенный телевизор, если она нечаянно заснет, пригревшись под одним из его пледов на широком диване, куда они залезали поваляться и посмотреть фильмы. Даже когда Гилберт спал, он умудрялся как-то успокаивать ее своим присутствием,  и, заразившись от него ленивым настроением, Бруклин с удовольствием разрешала себе вышивать, читать, сидеть в интернете и страдать ерундой хоть целыми днями. 

И все эти дни, пока они изолировались от остального мира и как будто специально отложили в сторону конфликты, которые им не хотелось обсуждать, и проблемы, о которых им не хотелось думать; все эти дни, когда они все время спрашивали друг друга, не надоело ли им вместе, и с удивлением обнаруживали, что нет, совсем не надоело, а даже наоборот - все эти дни Гилберт не переставая говорил о своем романе.

Он уверял ее, что ему совершенно все равно, чем все закончится, и что он давно уже думал забросить это дело и просто ждал подходящий предлог. Он наливал себе добавки своего «мертвецкого» супа, который поглощал кастрюлями,  и горячо убеждал ее, что уже  успокоился, и ему даже не интересно, что там происходит с издательствами, и он вообще не думает открывать ноутбук, потому что зарыл его  под кучей своей одежды и откапывать совершенно не собирается. Он пересказывал ей вступление, эпилог и каждую главу по отдельности, критикуя свой текст трехэтажным матом и мудреными терминами, кроме него, никому не понятными. И он же молча повержено вздыхал, когда, возвращаясь с очередной добавкой чая, Бруклин заставала его проверяющим почту в спрятанном под подушкой планшете.

Ему, конечно же, было не все равно. Бруклин ни разу не допустила и мысли, что ему может быть все равно. Все равно ему могло быть на что угодно, кроме его романа – в конце концов, они дружили уже много лет, и она не могла этого не понимать. У Гилберта тоже были вещи, которые делали его похожим на оборотня; вещи, совершенно преображавшие его. С самого начала Бруклин наблюдала, насколько успехи или неудачи с его текстами меняли его поведение и характер – ничто, казалось, не могло так сильно сделать его счастливым или довести до такого отчаяния. Доволен ли он тем, как продвигается его работа, или снова переживает за ее судьбу, можно было определить по глазам. Когда текст шел так, как ему было нужно, взгляд у него всегда блестел, как у влюбленного, и, казалось, ничего на свете не могло сбить его с волны тайного удовольствия, которое он получал от жизни. Даже когда периоды вдохновения совпадали со съемками, даже когда он был усталым, задерганным и бессонным, им хотелось любоваться, если он говорил или думал о своем тексте, и заражаться от него этой неповторимой внутренней радостью, с которой он писал.

Когда же работа стопорилась, Гилберт как будто стопорился вместе с ней. Становился ворчливым, тяжелым, угрюмым; не понимал шуток, терял свою способность поднимать настроение всем собравшимся и всю легкость, с какой обычно старался избегать конфликтов. Кажется, именно в эти периоды он обычно и заболевал, так и воспринимая нелады в творчестве тяжелой болезнью. Он сразу становился не таким понятным и не таким хорошим, как обычно; Бруклин, конечно, терпела его и таким и знала, как с ним обращаться, и даже изучила некоторые способы, которые могли утешить его во время подобных «застоев». Но еще лучше ей было известно, что до тех пор, пока что-то сломанное не вернется к нему, и текст снова не полезет из него какой-нибудь ночью перед ранним подъемом – ничего так и не сможет вернуть ему эту оживленную искорку, которую она всегда ждала увидеть в его глазах, чтобы знать, что с ним все действительно в порядке.

- Так и не скажешь никому, что за твой роман сейчас борются на тендере несколько лучших лондонских издательств? – шепнула Бруклин, наклонившись к его уху.

- Молчите, женщины, ваш день – 8 марта! – испуганно зашипел Гилберт, всматриваясь в лица сидящих за столом, чтобы удостовериться, что никто не слышал. – Ты что? Это моя самая большая тайна!

Эту фразочку он позаимствовал у Бобби; Бруклин каждый раз отмечала, когда он говорил его словами. От мысли, что уже завтра вечером Брендон вернет ей Бобби, праздничного настроения прибавилось.

- Как все вкусно! – плотоядно облизнулась Бруклин, протягивая руки к блюду в середине стола.- Барбичка! Передай мне сюда еще чего-нибудь покалорийней!

- Все, что хочешь, - с набитым ртом проговорил Кэн, с готовностью протягивая ей сразу несколько мисок. – Идея Маргарет, что у нее на столе будут блюда всех национальных кухонь, откуда родом гости, была шикарной!

- А главное, своевременной! – кивнула Бруклин, накладывая рядом с английским пудингом шведский мясной салат и поливая все это аргентинским соусом. – А то мы с тобой бы весь вечер жевали рукколу с оливковым маслом.

- Вяк! – одновременно скривились Гилберт и Кэн. Гилберт, хоть и был форменным обжорой, совершенно не терпел салатов. – А я как вспомню, чем вы питались, бедняжки, так мне вас сразу жалко становится.

- Заткнись и передай мне ту вкусную штучку, из которой калории выпрыгивают. Барби, я тебе положу, давай?

- Ты положи себе с Гилбертом, и мне отдай. Я доем все остальное. Гилберт, пойдет?

- Не пойдет - побежит. Питайтесь, ребята, кушайте на здоровье. Откармливайте свои ляжки бизонов.

Кэн несильно и очень умело пнул его под столом. Это тоже была их внутренняя шутка – на съемках они постоянно ограничивали себя в еде и пытались скормить друг другу хоть что-то вкусное, чтобы скрасить воздержание. Особенно во время съемок режим ужесточался для Бруклин и Кэна, чтобы об их стройности и бицепсах продолжали слагать легенды. Голодом их никто не морил, но запретный плод всегда сладок – каждый раз после заключительно дня съемок они традиционно ходили и набивали животы каким-нибудь запрещенным фаст-фудом. Сейчас, когда на горизонте не маячили никакие роли худышек, да и вообще все было непонятно с ролями, Бруклин и Кэн вместе с наслаждением предавались чревоугодию.

Впрочем, Бруклин подозревала, что за компанию с ней Кэн был бы готов не только нарушать спортивный режим. Кэн был у них самым младшим и самым добрым – вся съемочная группа беззастенчиво пользовалась его добротой и безотказностью, но мало кто воспринимал его всерьез. Только что справив полное европейское совершеннолетие, Кэн всегда тянулся за старшими друзьями и с самого начала старался доказать свое право причастности к команде – и вел он себя порой гораздо, гораздо старше некоторых из них. Бруклин с Гилбертом несколько раз обсуждали, как странно, что в их таком дружном, таком сплоченном коллективе никак не исчезает привычка общаться с Кэном как с милым, не до конца своим мальчиком, чьей доброжелательностью можно было так беззастенчиво пользоваться. Гилберт всегда старался загладить отношение остальных к Кэну, нарочито подчеркивая его незаменимость, а Бруклин всегда было стыдно вдвойне. Кэн за эти годы стал ей прекрасным, добрым другом, которому она доверяла, с которым прекрасно проводила время и с которым были разделены ее самые любимые воспоминания. Но каждый раз, когда он смотрел на нее, Бруклин невольно опускала взгляд. Было грустно видеть в его глубоких, не по возрасту задумчивых глазах огоньки надежды, которым постоянно было суждено угасать по ее вине.

Отяжелев от еды, Бруклин откинулась на спинку стула. Банкет подходил к концу, и сидящие за столами разбрелись по залу, снова собравшись в радостно воркующие кучки. Уже весьма раскрепощенные гости то и дело перекрикивались шутками через весь зал, вести себя хоть сколько-нибудь торжественно никто уже не старался. Музыканты готовились к началу танцев, кого-то уже вынесли в бессознательном состоянии, кто-то только еще предвкушал основное веселье. Маргарет в забрызганном красным вином свадебном платье ни на что ни обращала внимания, сидя рядом со своим лысоватым, добродушно щурившимся мужем с длинной клочкастой бородой и наблюдая, как его дети поглощают пятый по счету десерт.

Кэн за обе щеки наворачивал четвертый. Гилберт сломался на третьем. Бруклин съела два, а остальные попробовала из тарелок Гилберта, Кэна, Коннора и Кейтлин. Ощущение было, как будто десертов было все десять.

- Послушай, если я стану огромной и толстой, ты напишешь специально для меня сценарий, где все актеры должны будут весить от ста килограмм и больше?

Гилберт хмыкнул и допил остатки вина.

- Договорились.

- И назовешь его «Клуб гиппопотамов», хорошо?

- Плохо.

- А как тогда?

Он поднял брови, внимательно вглядываясь в ее лицо. У него всегда появлялось на лице немного детское выражение, когда он думал.

- «Безусловно красивые».

В свете праздничных огней его глаза смотрели с незнакомым, притягательным блеском.

- Барби! Барби, ты нам нужен, - подскочила к столу Мэнди, одна из сестер их «вампирского братства». Гилберт так и называл ее – «сестрица Мэнди». Видимо, потому, что всячески избегал от нее любых знаков внимания. «Сестрица Мэнди» славилась своим повышенным интересом к противоположному полу, притом интересовали ее, кажется, все его представители одновременно. Бруклин не безосновательно полагала, что Мэнди успела тесно пообщаться со всеми в их команде, кроме Кэна и Гилберта. Кэн до недавнего времени еще официально считался для нее слишком мальчиком, даже несмотря на все его попытки доказать обратное. Гилберт был одним из первых, на кого нацелилась Мэнди еще давно – но все эти годы он непреклонно звал ее «сестрицей» и прикидывался, что всех ее взглядов и намеков абсолютно не замечает.

Кэн деловито поскреб по блюдцу с остатками малиновой подливки и с удовлетворенным вздохом положил руку на живот.

- Милая Мэнди, я всегда рад, когда ты приходишь ко мне просто спросить, как дела.

- Что ты расселся, Барби-едок? – Мэнди села на стул рядом, закинув ногу на ногу так, что ее мини-юбка совершенно потеряла осмысленность своего присутствия на теле. Гилберт поспешно наклонился, чтобы перешнуровать ботинки, а на деле спрятался за длинной скатертью. – Все уже давно танцуют! Ты что, оглох? Пошли, ты всегда у нас главный по танцам!

- Ты хочешь посмотреть, как я возвращаю миру всю еду, которую только что съел? – снисходительно осведомился Кэн, старательно смотря Мэнди только в глаза. Он был похож на учителя, беседующего с нерадивой, но еще не пропащей ученицей.

- Нет, я хочу, чтобы ты разнес этот танцпол в клочья! – Мэнди схватила его за руку, вцепившись ярко наманикюренными ногтями. – Пошли, ты же всегда у нас король танцев!

- Это латиноамериканские, я их не люблю. Я по хип-хопу и брейк. Оставь меня, может, а?

- Как можно не любить латиноамериканские танцы?! Неужели ты так и будешь сидеть здесь, как старик? Ты же Барби-спортсменка, пошли потанцуем!

Кэн кинул непростой взгляд на Бруклин. Гилберт слева от нее вздохнул; тоже, конечно, понял, что Кэну не хочется уходить, пока они сидели втроем. Кэн очень любил проводить с ними время втроем, и из всей команды так получилось, что они дружили с ним больше всего. Не только потому, что они играли трех главных героев – но и потому, что с ними Кэн никогда не чувствовал себя младше всех. Младшим у них всегда был Бобби.

Бруклин встала, поправляя юбку. Съеденное уже слегка улеглось и не так давило изнутри.

- Барби, не знаю, как тебе, а мне кажется, что надо сбросить эти немереные калории, которые мы наели. Все равно лучше тебя здесь никто не танцует. Покажи всем класс.

Кэн со вздохом положил смятую салфетку рядом с пустой тарелкой.

- Насчет калорий – это ты подметила верно.

- К тому же мы давно собирались научить этих старых пней, как танцевать латино.

- И это верно, - Кэн улыбнулся, признавая свое поражение. Танцевать ему явно не хотелось, но сидеть за столом одному было гораздо хуже. К тому же музыка, гремящая из динамиков, уже завладела им – особая осанка, присущая танцорам, как будто устремляла его вверх. – Ну что ж делать – пойдем, Мэнди. Разнесем танцпол.

Оглянувшись на Бруклин, Кэн ушел, уже пружинисто шагая в ритм музыки. Бруклин несильно пнула Гилберта в плечо.

- Старый пень – это я? – осведомился он небрежно. – Я только что съел слона и буду переваривать его, как удав, в течение двух лет. Даже не подходи ко мне со своими танцами.

- Как это? Я уже обещала Кэну, - Бруклин переступила с ноги на ногу, чувствуя, как зажигательные ритмы не позволяют ей стоять неподвижно. – Иначе он сделает пару шагов и придет сидеть к нам, а ему не положено. Он еще не такой старый пень, как мы.

Гилберт поднес к губам коктейльную соломинку и сделал вид, что курит.

- Я тут не причем. Это ты решила заставить бедного мальчика делать то, что ему не хочется.

Он специально дразнил ее, хитро посматривая на реакцию. Бруклин схватила салфетку и в шутку шлепнула его, как нашкодившего кота.

- Гилберт! Сейчас же поднимай свою задницу и веди меня на танцпол!

- А я не могу – ты пришила мне на задницу уши, и она стала слишком тяжелой, - отбросив бутафорскую сигарету, он неожиданно легко поднялся, мгновенно становясь выше нее. – И слушаюсь я тебя исключительно потому, что не хочу, чтобы вместо салфетки ты взялась бы за сковородку.

Сняв пиджак, он остался в одной рубашке. В открытом вороте  красиво виднелась его молочно-белая крепкая шея.

Бруклин почувствовала, как сердце начинает стучать в такт с латиноамериканскими песнями. Музыка тоже была подобрана по странам.

- Смотри, я тебя научу, - Гилберт всегда уверял, что танцевать совершенно не умеет, поэтому она положила его руки себе на бедра и остановилась, когда они дошли до танцпола, где гости уже вовсю предавались пьянящей иллюзии легкости, которую часто внушают сальса и кумбия. – Это просто, тут всего пара шагов. Когда я ступаю назад, ты той же ногой вперед…

- Вот так? – совершенно неожиданно Гилберт ответил на ее движение, умело повел ее в танец и ловко крутанул после нескольких шагов. Бруклин ошеломленно подняла на него глаза: он прятал в уголках рта самую лукавую из своих улыбок.

В удивленном онемении она почувствовала, как он с полным знанием дела меняет рисунки танца, становясь все увереннее.

- Что за черт? – требовательно вопросила Бруклин после особенно крутого заворота, который она не делала уже лет восемь.

Гилберт улыбнулся лукавей и шире.

- Ты имеешь дело с двукратным победителем междушкольных соревнований по латине в одном отдельно взятом лондонском пригороде.

- Да ладно?!

- Пара номер тринадцать – Джульетта и Гилберт Тауэры. Я же тебе рассказывал, как мои сестры всячески меня использовали для достижения собственных целей. В средней школе Джули приспичило заняться парными танцами в группе, где для записи было необходимо привести с собой партнера. А в одиннадцать лет я был уже с нее ростом.

Ритм сменился с сальсы на более быстрый меренге; Гилберт без всякого труда перестроился и легко повел Бруклин дробным, гибким шагом.

- Послушай, я не танцевала вот так, с партнером, с тех пор, как бросила школу танцев и ушла в кино!

- Мастерство не пропьешь, - Гилберт направил ее назад на длину вытянутых рук и уверенно притянул снова. – Я тоже с тех пор ни с кем не рисковал.

- А ты почему ушел?

- Со временем все-таки убедился, что я мальчик.

Бруклин звонко рассмеялась; было такое впечатление, что их ноги едва касаются пола.

Несколько раз он покружил ее, и у Бруклин сбилось дыхание. Ритм снова сменился, и они стали танцевать ближе друг к другу.

Бруклин все смотрела на его ворот; подняла глаза и уставилась в его точеное, доброе лицо. Отчего-то вспомнилось, как всю эту неделю он не брился и зарос смешной бородой, как у Робинзона Крузо. Сейчас его кожа была мягкой и будто излучала чистое тепло.

- Гилберт… Ты охрененно прекрасен.

Почему-то он не отшутился, дернув лицом в задумчивой ухмылке.

- Поберегись, - резко крутанув Бруклин в сторону, Гилберт избежал столкновения с Кэном и одной из немецких блондинок, которые дикими скачками показывали на танцполе чудеса владения телом.

- Маргарет точно гений. Это лучшая свадьба и лучшие танцы, на которых я была.

- Уж у тебя большой опыт.

- Прекрати язвить и швырни меня вниз, чтобы вытащить. Знаешь, как?

- Молись, чтобы я поймал тебя.

- Сам молись; ты же первый будешь истерить, если меня уронишь.

- Ну держись, - Гилберт шаловливо приложил заметно больше силы, когда придавал ей ускорение, но Бруклин даже не испугалась, чувствуя его уверенное, надежное ведение.

Аргентинские ритмы сменились классикой немецкой эстрады, от танцев под которую затряслась палатка, а под шведскую Аббу гости танцевали так, что топот и восторженные голоса почти заглушали музыку. Ощущение полета не проходило; ненадолго меняя партнеров или подключаясь к общей «куче-мале», Гилберт и Бруклин танцевали не переставая, совершенно забыв о времени.

Когда пришла очередь американской музыки, беснование на танцполе достигло предела. Бруклин прижалась к своему партнеру и устало выдохнула в его повлажневшую рубашку.

- Гилберт, мне ужасно не хочется заканчивать, но если мы сейчас же не перестанем, я описаюсь.

- А я упаду замертво, - переводя дух, улыбнулся Гилберт. – Пошли подышим воздухом.

После разгоряченной духоты танцпола ночная прохлада обнимала спину сладкой свежестью.

Шагая по газону к пристройке у бассейна, где был туалет для гостей, они то и дело посмеивались.

- Мы оба занимались латино, а ты ни разу не сказал мне?

- Ты не спрашивала, - улыбнулся Гилберт, небрежно пожимая плечами. – Зато, как видишь, у меня еще осталось, чем тебя удивить.

- Я удивляюсь тебе каждый день заново! – выдохнула Бруклин, вглядываясь в его профиль. – Как можно быть таким талантливым во всем, объясни мне? Гилберт, создавая тебя, Бог по-настоящему выпендрился.

- Иди, писай, - Гилберт с улыбкой кивнул на дверь, благодарно сжав ее руку. Бруклин только сейчас поняла, что они шли, держась за руки, и это было правильно и привычно. – Я проветрюсь пока здесь.

Светила луна и фонари; музыка отсюда слышалась приглушенно. Бруклин не хотелось уходить, странным образом не хотелось отпускать его руку. Хорошо вампирам – им никогда не приспичит в туалет.

Когда она вышла, Гилберт так и стоял, где она его оставила. Все вокруг хорошо бы легло на ключевую сцену какого-нибудь фильма, подумала Бруклин, глубоко вдыхая приятный освежающий ветер. Праздничный шум из стоящей в отдалении банкетной палатки, неторопливо шумящие на ветру разросшиеся кусты в самом неубранном углу сада; статный красивый Гилберт и лунный свет, блестящий в его волосах.

- Спасибо, - сказала Бруклин, подходя к ему сзади. – Ты выгулял меня, как собачку, и теперь я снова человек.

Криво улыбнувшись, Гилберт кивнул.

- К вашим услугам, мэм, - проговорил он, не переставая о чем-то думать.

Впрочем, Гилберт, кажется, постоянно о чем-то думал. Даже во сне.

- Хочешь вернуться, или еще подышим?

Бруклин поняла, что они снова взялись за руки.

- Подышим, - попросила она. На ветру было слегка прохладно, но уходить не хотелось. Хотелось стоять здесь, притаившись за кустами и мусорным баком, и смотреть на луну.

Правда, думать так долго, правильно и красиво, как Гилберт, Бруклин не умела. Ей в голову лезла все какая-то позорная, сладкая чепуха, которую полагалось выгонять из мыслей любым доступным образом.

- О чем ты так думаешь? – спросила она, невольно любуясь его спокойным, чуть нахмуренным от мыслей лицом.

- О том, рассердишься ли ты сейчас.

- Почему? – удивилась Бруклин, но договорить не успела; повернувшись к ней, Гилберт ласково положил ладони на ее лицо.

Они целовались сотни раз; играли любовь перед камерами, стояли у бутафорского алтаря, демонстрировали мнимую страсть перед сотнями вспышек. Губы Гилберта казались совсем не такими, как обычно. Поцелуй получился бережным, осторожным и очень сладким. Вспомнилось, как в детстве ей нравилось брать в рот хрустящие мармеладные драже; первый слой наружной оболочки был гораздо вкуснее самого мармелада. Бруклин так и ела их ради того первого, самого вкусного ощущения, которое неминуемо проходило, стоило чуть дольше подержать мармелад во рту, и приходилось ждать его дальше, до следующей конфетки.

А сейчас первое вкусное ощущение не исчезало. Наоборот, оно крепло и становилось отчетливей; Бруклин ловила его и с наслаждением чувствовала, как оно становится все сильнее, и тянулась к нему навстречу, и наслаждалась им.

Казалось, чуть ли не во всем мире новости об их любви занимали первые полосы, и все на свете знали, как они любят друг друга. Но целоваться с Гилбертом здесь, в темном углу между туалетом и помойкой, чувствовать, как, прислушиваясь к ее реакции, он обнимает ее крепче и теплее, а его губы становятся смелее и настойчивее, было чем-то неповторимо настоящим. Бережно смакуя сладость его поцелуев, Бруклин чувствовала, как они улыбаются, и хотелось все бросить и обо всем забыть, и только целовать все смелее его улыбку.

- Вот сукины дети! – ахнул совсем рядом знакомый голос, и Бруклин с Гилбертом вздрогнули, как два школьника. – Глазам не верю. Слава Яйцам! Неужели Господь вернул вам на место мозги!

Даже в темноте было видно, как покраснел Гилберт.

- Маргарет, у тебя в доме семь унитазов, а тебе обязательно надо было прийти сюда? – смеясь, спросил он.  Они так и держались за руки, и это было приятно; Бруклин крепче сжала его теплую большую ладонь.

Маргарет в испачканном вином свадебном платье лишилась дара речи, впервые за все те годы, что Бруклин была с нею знакома.

- Я мечтала об этой минуте с той поры, как вы познакомились – а ты говоришь мне об унитазах! – она всплеснула руками и разом обняла их обоих, поцеловав Гилберта куда-то в ворот рубашки, а Бруклин куда-то в ухо. – Ох, ребятки, это же лучший подарок, который вы могли подарить мне!

Непонятно было, плачет она или смеется. Бруклин и раньше догадывалась, но только сейчас увидела, что долгожданная, выстраданная долгими годами одиночества свадьба наверняка не воспринималась Маргарет так спокойно, как она старалась показать.

-Эмм… Маргарет, мы…

- Молчи, дурында; тебе потребовалась столько лет, чтобы понять, что сокровище, которое ты ждешь, у тебя прямо под носом! Ох, детки, а ведь я так боялась, что этого дня так и не случится, и мы втроем с вами останемся почти что одни… Но вы не беспокойтесь, - порывисто отпрянула от них Маргарет, поправляя себе волосы, рубашку на Гилберте и футболку на Бруклин. – Вы не беспокойтесь, это все останется между нами. Я никому не скажу и буду хранить все ваши секреты, - ее лицо посуровело, и она снова погрозила пальцем с привычной строгостью. – Но чтобы оба обязательно явились ко мне на завтрак! Впрочем, что это я; я же пришла позвать вас – все гости собираются на праздничный салют…

Маргарет торопливо ушла, неумело ступая по газону в свадебных туфлях.

Волшебство как будто исчезло; они по-прежнему стояли у туалета, между мусорным баком и клочковатыми кустами. Бруклин прижалась к его груди; ей хотелось, чтобы все вокруг теперь было только Гилбертом, его теплом, его запахом, его сладкой нежностью, с которой он обнимал ее.

- И что теперь будет, Гилберт? – вопрос был ужасно глупым; она подумала об этом уже после того, как задала его. Для верности Бруклин крепко сжала его плечи, собрала в кулак рубашку; она уже решила, что ни за что его не отпустит.

Он долго гладил ее спину теплыми большими руками.

- Наверное, все будет хорошо, - Гилберт вздохнул и слегка пожал плечами. – Ничего особенного ведь не происходит. –  Он одновременно и утверждал, и словно спрашивал ее об этом. -  Просто мы с тобой родные.

Бруклин почувствовала, что сердце так сильно зашлось от счастья, что стало трудно дышать.

Он прижался щекой в ее волосам; его сердце тоже билось неровно и слишком быстро. Бруклин хотела спросить его, счастлив ли он так же, как и она; радуется ли он, что наконец-то все стало ясно, что они теперь никогда не расстанутся и всегда будут вместе, как сыгранные ими несуществующие герои. Но говорить больше не хотелось; хотелось жить и наслаждаться этим счастливым, дружным мгновением. Гилберт тоже молчал, глубоко вдыхая ее жаркую, жадную близость; он больше не хмурился, и его лицо было спокойным и очень добрым.

В бархатном темном небе  радостными всполохами загорался и гас фейерверк.



Источник: http://robsten.ru/forum/61-1636-1
Категория: Фанфики. Из жизни актеров | Добавил: MonoLindo (25.08.2014)
Просмотров: 210 | Комментарии: 5 | Рейтинг: 5.0/7
Всего комментариев: 5
avatar
1
5
"Просто мы с тобой родные" hang1 Такая вроде простая фраза, но сколько смысла в ней
JC_flirt
avatar
1
4
Просто мы с тобой родные.
Как чудесно! Какая трепетная  красивая глава!
Спасибо огромное!    
avatar
2
3
Какая же замечательная глава: всё живо себе представляешь с надеждой на их совместное будущее. Автору мастерски удаётся как-то ненавязчиво поддерживать у читателей параллели с реальными лицами.
avatar
2
2
Как у них всё романтично получилось. Теперь они точно знают, что нужно каждому. Спасибо за новую главу.
avatar
2
1
Первая реакция - неужели свершилось? А сразу после закралось подозрение, что Автор не сможет оставить их вот такими - бесконечно счастливыми - и обязательно придумает для их любви еще какое-нибудь испытание... Но все это потом а сейчас они просто вместе. Большое за это спасибо!
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]