Kapitel 31. Wittenbergplatz
Teil 3. In alle Ewigkeit
Teil 3. In alle Ewigkeit
Wittenbergplatz(Виттенбергская площадь) — площадь в берлинском районе Schöneberg, входит в состав так называемого «генеральского тракта», соединяющего районы Шарлоттенбург и Кройцберг, в составе которого улицы и площади названы в честь прусских военачальников эпохи наполеоновских войн. Прямоугольная площадь получила название в 1864 году в честь битвы против французов при Виттенберге 13 января 1814 года. В центре нее находится приметный павильон станции метро «Виттенбергплац», а к юго-западной стороне площади примыкает знаменитый универмаг Kaufhaus des Westens (KaDeWe).
In alle Ewigkeit (нем.) – «на всю вечность», на веки вечные, навсегда.
Falke, полулежа устроившись на нашей постели, листает автомобильные журналы. Вид у него хмурый и уставший, но это методичное действие, в чем-то уже ставшее привычным, его отвлекает. И коротает то время, что ждет меня из ванной. Уже в процессе, принимая быстрый душ, я задумываюсь, стоило ли отпускать его в гостевую ванную комнату. Эдвард здесь, из плоти и крови под этими горячими струями был бы очень кстати. Мне хочется его почувствовать. Хочется обнять его и побыть с этим ощущением... обладания хотя бы пару минут. Напоминаю сама себе Гийомку. Улыбаюсь, легко качнув головой. Один из немногих плюсов – заканчиваю быстро. с Эдвардом быстро бы мы не закончили.
Выхожу из ванной, уже с высушенными волосами и в темно-синей пижаме. Ткань легкая, шелковая, безумно приятна на ощупь. Рукава не слишком длинные, но и не короткие. И широкий крой брюк.
Эдвард опускает журнал, взглянув на меня поверх его обложки.
- Genieß dein Bad!
- Ты переоцениваешь мои старания с немецким, Эдвард, - смеюсь я.
- С легким паром, Sonne, - сам себя переводит мистер Каллен.
- Спасибо.
Я не тороплю нас. Даю Эдварду как следует разглядеть себя, неспешно подходя к постели. А сама набираюсь смелости, потому что прекрасно понимаю – нам надо поговорить. Я не хочу оставлять этот разговор незавершенным – и тащить его в следующий день.
Присаживаюсь на край кровати, у изножья. Эдвард, явно ожидая, что я сразу заберусь к нему, убирает журнал на прикроватную тумбочку.
- Как ты тут?
- Копирайтеры дали мне идею свозить вас по автобану Мюнхен-Болонья. Та часть, что в Доломитах – выше всяких похвал.
- Напряженный график путешествий.
- В кои-то веки мне нравится напряженный график, - легко улыбается Сокол уголками губ.
Я мягко глажу его ногу – от бедра до голени – оказавшуюся в моей непосредственной близости. Эдвард теплый, он живой, он рядом. Я чувствую его. И наша спальня, наша мрачноватая берлинская спальня – только наша. Ничего дурного в ней никогда не произойдет.
- Мне тоже.
Эдвард тихонько наблюдает за мной, пусть и не до конца меня понимая. Но не обрывает мои движения, ему как минимум приятно и, благо, торопиться нам некуда.
Я глажу его снова. Это заземляет, успокаивает. Это именно то, что мне сейчас нужно.
Минута. Две. Неяркие, далекие фары авто разрезают темноту проспекта.
- Schönheit, - доверительно зовет Эдвард. Садится на постели, став чуть ближе ко мне. Синие глаза его мерцают. - Что тебя тревожит? Расскажи мне.
Мне нравится, что он никогда меня не принуждает. Эдвард не выбивает правду, он ее слушает, никогда не осуждает. С ним просто откровенничать. Ни с кем в моей жизни мне не было говорить так просто, как с Эдвардом временами. И ни с кем, порой, не было сложнее.
Но он прав. Уже полночь. Хватит тянуть.
- Это не тревога, Эдвард. Я просто хочу поговорить.
- Я слушаю.
Вздыхаю, оглядев нашу постель и Эдварда на ней. Не хочу быть так далеко. Покидаю свое место в изножье, забираюсь на простыни, буквально переползая на свою сторону кровати по Эдварду. Он ловит меня, как ребенка. И сразу же утягивает к себе.
- А ну-ка, meine kleine Schwalbe. Иди сюда.
- Не такая уж я kleine.
- Верно, - посмеивается Эдвард, поцеловав мой лоб.
Я обвиваюсь вокруг него и он с радостью встречает мое доверие. Гладит волосы, когда кладу голову ему на плечо. А второй рукой пожимает мою ладонь, которой его обнимаю. Эдвард выше меня, в его объятьях безумно уютно. И холоду, я знаю, до нас никогда не добраться.
- Эдвард.
- Да.
- С Розали сегодня... я встречалась с ней не из-за подарка для Аннелиз.
Ночь темная. Тихая. Снежная. Бестревожная. Эдвард все так же мерно гладит мои пальцы. Это успокаивает.
- Я знаю.
Резко выдыхаю. Это не напряжение, не тревога, не страх. Это усталость, перемешанная с раздражением. Я не хочу скрывать то, что делаю, от Сокола. Только не от него. Опасно делать человека центром своего мира. Формально, я разделила мир на три части – Эдвард и его мальчики. Я понимаю риски. Но я не хочу, не хочу, не хочу больше тайн. Даже маленьких.
- Она позвонила мне вчера вечером, пока ты укладывал детей. С телефона Калеба. Мы поговорили и она попросила... встретиться. Она хотела со мной поговорить.
- Роз порой ведет себя как подросток, - хмуро отмечает Эдвард.
Я привстаю на локте, чуть-чуть сравняв нас ростом. Все так же держу ладонь на его груди и Эдвард все также обнимает меня, массируя спину. Мягко, методично. Мне нравится, что он не убирает руку. На лице его ожидание, но тревожное. Мелкие морщинки касаются лба и носогубного треугольника. Эдвард устал, день был долгим. Мы все устали. Но я правда, правда не хочу откладывать этот разговор.
- Мы договорились встретиться на чашку кофе сразу после их прилета. Она придумала объяснение для вас с Калебом – и очень логичное. Я согласилась.
- И о чем вы говорили на самом деле?..
- О Фабиане.
Эдвард замедляется в своих движениях. Касается меня едва ли кончиками пальцев теперь. Больше хмурости в его взгляде, сходятся к переносице брови. Эдвард убирает тонкую прядку волос с моего лица, коснувшись скулы.
Он не требует продолжения, он просто ждет.
- Я была рядом с Фабианом, когда он признался. Роз знала это. Она хотела... убедиться.
- Убедиться в чем? – с толикой злобы спрашивает Эдвард. – Что Кэтрин его изнасиловала?
- Да.
Каллен сглатывает, крепко пожав мои пальцы на своей груди. Я вижу, что он злится. Но делает все, чтобы эта злость не вырвалась наружу.
- Розали больше не будет ей помогать. Игра окончена. Она поверила мне, Эдвард. Что в этой истории нет ни капли выдумки, что Кэтрин должна понести наказание. Это не ошибка и не порыв, это высчитанный до мелочей план мести. За который Тревви платит до сих пор.
- Почему она все это выясняла у тебя? Какое вообще имеет право?
- Потому что перед тобой ей стыдно, - переворачиваю наши руки, сама пожимаю ладонь Эдварда. Он шумно выдыхает. – И страшно. Я ее понимаю.
- Понимаешь, каково это – бояться меня? – с чувством зовет он. Мрачно. Сжав зубы.
- Я боялась, - говорю честно, не отрицаю очевидное, но успокаиваю и себя, и Falke, погладив его у виска, - но ты ни разу не подвел меня и всегда оправдывал мое доверие, Эдвард. Я говорю с тобой, потому что я тебе верю.
Он слушает меня. Поднимает руку. Медленно, чтобы видела малейшее движение. И, совсем мрачный, аккуратно придерживает мое лицо всей шириной ладони. Я так на него и смотрю. Не дергаюсь и не жмурюсь. Я правда больше не боюсь. И Эдвард тяжело, слишком тяжело вздыхает. Тянется вперед, горячо поцеловав мой лоб. Легко касается его щекой – я чувствую, как напряжена его челюсть.
- Мне не нравится, что на такие темы она вынуждает говорить тебя. Чем бы это не было обусловлено.
- Это одноразовая акция.
- Не знаю, Изза. Твоя доброта и верность дают людям ложное представление, что тебя можно использовать. Я им не позволю.
- Милый, это был один разговор. И я рада, что мы встретились, если она правда прекратит искать оправдание сестре. Розали тоже разбита, она не находит себе места. Она в глубокой вине перед вами с Фабианом. Калеб тоже очень переживает.
- До ее чувства вины мне сейчас мало дела.
- Ну, Эдвард, - глажу его у подбородка, очертив большим пальцем линию челюсти. – Это ведь не так.
- Не могу закрыть глаза на то, как она ее поддерживала. Я предупреждал ее, а она все равно... она не поверила мне про Фаба? Она пошла спрашивать у тебя!
- Розали поверила тебе с первого раза. Просто это тот случай, когда люди сделают все, чтобы не смотреть правде в глаза. Оправдывают ее и придумают десяток объяснений. Так бывает, когда правда страшная, Эдвард.
- Ты не боишься страшной правды.
- Боюсь, - тихонько признаюсь ему, и Эдвард чуть затихает, - но я никогда от нее не бегу, в этом разница. Потому что вы для меня важнее всего на свете.
Сокол бережно, очень нежно касается моей щеки костяшками пальцев. Его грустный, но напряженный взгляд светлее, когда я льну к его руке. Эдвард вздыхает. Снова он вздыхает слишком часто.
- Я не хочу, чтобы этим манипулировали, - твердо, низко звучит его голос, - твоей любовью. Ты – моя вне зависимости, отказала ли кому-то в помощи или не пришла на выручку, Белла. Я никогда тебя не осужу. Прежде всего – ты сама. Хорошо? Пообещай мне.
- Geliebt, ты немножко преувеличиваешь. Все было прозаичнее. Мы поговорили и поехали домой. Там вы. Дети. Меня никто не принуждал к разговору, меня попросили.
- Пусть не просят.
- Эдвард, - не могу сдержать улыбки. Приникаю к нему, обняв за шею, и оказываюсь на Эдварде. Он поворачивается на спину, устраивая нас удобнее. Гладит мою спину.
- Ты всегда можешь сказать «нет», Изза. Всем. Любому. И мне. Особенно – мне.
- Мне не хочется говорить тебе «нет», - выдыхаю, пользуясь нашей позой, погладив обе его щеки.
- Это важно, Schwalbe, - настаивает он, - пожалуйста. Я должен знать, что ты скажешь мне «нет», если тебе так захочется.
Он весь передо мной как на ладони. Ресницы у Falke тяжелые, взгляд горький, серьезный, внимательный. Он чуть поджимает губы, устроив ладони на моей талии. Мне так нравится их тяжесть. Столь понятное, очевидное, горячее присутствие Эдварда. Это лечит все, в чем я когда-либо сомневалась.
- Хорошо. Я обещаю, что смогу отказать тебе, если мне это будет критически важно. И другим – тоже.
- Никогда не терпи ничего из чувства долга. Ты ничего не должна ни Роз, ни кому-либо в моей семье.
- Я понимаю.
Он медленно гладит мои волосы, бережно перебирая пряди. Я буквально лежу на Эдварде и чувствую, как медленно, но верно глубже становится его дыхание. Он не злится. Убеждает себя не злиться. Успокаивается.
Мне дороги его слова. Я смотрю на Каллена, в такой непосредственной и откровенной близости распростертого подо мной, и понимаю, как это серьезно. Его просьба отказать, если будет слишком. На этом построено все наше доверие. Он боится его нарушить. Глупый мой. Falke никогда не сможет пошатнуть наше с ним доверие. Он просто на это не способен, я знаю. Мы уже сто раз друг в друге убедились. По крайней мере, я. И я, по крайней мере, хочу верить, что он считает также.
- Она приходила к нему сегодня, - вдруг тихо говорит он, – приходила к Фабиану.
Эдвард поднимает на меня глаза. Там нет раздражения теперь, там какая-то исколотая, тревожная... боль. Непонимание.
Я доверительно, наклонившись к нему ближе, спрашиваю одними губами:
- Кто?
- Розали, - чуть запрокидывает голову Эдвард, словно это поможет, - просила прощения. Он мне кратко сказал, без подробностей, не знаю, как там все было. Она спрашивала, сможет ли он ее простить.
- Как Фабиан?..
- Он был очень спокойным, когда сказал мне. Но как бы это не было временным отрицанием.
- Он спит сейчас?
- Да. Уснул даже быстрее Гийомки.
- Так вот почему вечером он был таким мрачным.
Я заметила, что с Тревором что-то не так. Это не было ярко, не было так уж приметно, просто он, мой мальчик, мне верит. И я знаю о нем чуть больше, вижу его более ясно. Фабиан был тихим весь вечер, но перед десертом замолчал окончательно. Видимо, Розали была у него, пока мы говорили с Калебом. Я пыталась ненавязчиво узнать у Тревви, в чем дело, когда гости разошлись. Но он сказал, что очень устал и завтра целый день школы, и, если можно, пойдет сразу спать. Ну конечно можно. Он правда выглядел уставшим. Я не настаивала.
- Я боюсь этой тишины, - признается Эдвард, заземляя себя, погладив мою талию, - лучше любой крик, истерика и слезы, чем эта тишина. В прошлый раз... в тишине приходят худшие решения.
Я ласково глажу щеку. И уголок губ. И мелкую россыпь морщинок у глаз. Эдвард жмурится, словно бы прогоняя тревогу. Я чувствую ее.
- Фабиан знает, что может прийти к тебе. Мы оставим дверь открытой. У него есть психотерапевт, в апреле начинается Эразмус. Все обойдется. Розали одним разговором ничего не перевернет.
Это голос логики. Здравого смысла. Надежды. Мы оба знаем. Эдвард, ни на миг не ослабляющий контроль, что держит его за горло как раз с помощью тревоги, понимает меня. Слышит. Всегда слышит. Но мы оба допускаем вероятность... и от этого физически больно.
- Я не понимаю, какого черта она должна облегчать свою совесть за счет его психики. Кому дело до ее «прости». Дайте ему идти дальше.
- Поговори с ним завтра утром. Может быть ему было важно услышать, что она раскаивается.
- Я люблю Калеба. Мне жаль Калеба. Но я не хочу, чтобы Розали снова общалась с моим сыном и поставлю ее в известность. Не в этот ближайший год.
- Я не думаю, что она вернется к этому разговору.
- Это не имеет значения.
Его тон звучит безапелляционно. Не думаю, что есть смысл спорить – да и не о чем.
Кладу обе ладони на его грудь, устраиваюсь на них, коснувшись подбородком. Смотрю на Эдварда, что так близко и так далеко. Не тороплю его, не принуждаю, просто жду, пока посмотрит на меня. И вот тогда тихонько улыбаюсь. Falke болезненно, мрачно хмурится. А потом обнимает меня обеими руками, очень крепко, заново растирая спину. Потянувшись вперед, целует в лоб.
- Я ненавижу, когда у тебя секреты от меня.
- Я тоже, - честно признаюсь, никуда не отстраняясь, - поэтому мы сейчас говорим. Не люблю ничего скрывать.
- Рад это слышать.
- Только это работает в обе стороны, м-м? Когда ты прячешься, я только начинаю тревожиться больше.
Эдвард грустно выдыхает, пригладив мои волосы. Задерживается у скулы, проведя тонкую линию к уголку губ. Смотрит на меня дольше, чем обычно. Пронзительнее. Как будто бы вдруг решается. Я уже хочу спросить в чем дело. Но он рассказывает сам.
- Я говорил с Габриэлем о нашем браке.
Напрягаюсь и Эдварду, само собой, это очевидно. Мягче становится его ладонь на моей талии, касания теплее.
- И что считает Габриэль?
Я смело это спрашиваю. Быстро.
- Что сейчас – самое худшее время для женитьбы.
На секунду я прикрываю глаза. Я правда старюсь быть сильной и услышать это здраво, трезво, без эмоций. Глупо просить Эдварда откровенничать со мной и говорить правду, а потом расстраиваться из-за этой самой правды. Он так больше ничего мне не скажет.
Поджимаю губы, спокойно, смело кивнув.
- Ясно.
Эдвард наблюдает за мной, так никуда и не отпуская. Голос его звучит тише, когда продолжает:
- Худшее время для тебя, Schönheit.
Отлично. Вот оно, авторитетное мнение, которого мы так ждали. Ну конечно же.
- М-м.
Чувствую ком в горле, хотя не хочу плакать – и слез, слава богу, нет. Просто все это всегда повторяется по одному и тому же паттерну – логическому, правильному, здравому. Эдвард никогда не спорит с рассудком, он принимает решения, основываясь на фактах. Это мужская черта и, судя по всему, не худшая, раз он так преуспел в жизни. Пару раз поддавшись эмоциям, едва не потерял мальчиков и собственное будущее. Ну да. Здравый подход. Главное – здравый.
- Белла, - окликает меня, возвращая в нашу темную спальню с одним-единственным включенным прикроватным светильником, - я знаю, что Габ прав. Что это неправильно и рискованно, к тому же, ты достойна куда лучшего. Ты можешь встретить кого-то моложе, успешнее, и без детей. Без травмированных детей. Не тянуть на себе столько, не становиться старше и мудрее вынужденно, а не по возрасту. Мне очень печально было бы отнимать у тебя такой шанс.
- Зачем ты мне все это говоришь? – злюсь я. – Твой Габриэль – юрист, не к лицу ему давать поблажку чувствам. Но разве мой собственный выбор ничего не стоит? Мои чувства. Раз за разом ты объясняешь мне, что для меня правильно. Кого любить, с кем быть, как строить будущее. Хорошо, Эдвард. Хорошо. Так правильно. И дальше что?
Он удивляется моей тираде. Или моему расстроенному виду, не знаю, чему больше. Явно не ожидает. Крепко обнимает, никуда не отпуская, и садится, изменив нашу позу, утянув за собой. Теперь он опирается спиной об изголовье постели, а я сижу на его бедрах. И Эдвард, обвив меня обеими руками, заключив в этот маленький кокон, тепло смотрит мне в глаза.
- Белла, ш-ш-ш, - просит, легко коснувшись моих губ своими. Это удар ниже пояса, я всегда хуже думаю, когда он так делает. Проникаюсь им.
Хмурюсь сильнее. Закусываю губу, предотвращая следующий поцелуй, и буквально требую у него ответа. Эта игра в здравый разум сведет меня с ума.
Только не снова про это. Только не снова.
- Я знаю, что поступаю плохо и нечестно по отношению к тебе, - сдается Эдвард, прекратив попытки меня поцеловать и, возможно, сменить тему, снизить градус ее напряжения, - все это не отменяет того, что хочу для тебя самого лучшего.
- Отлично.
Он качает головой, бархатно взяв мою ладонь. Левую. С кольцом. На миг хочется отдернуть ее, но я сдерживаюсь. Это кольцо уже прошло все стадии для меня – от невероятного блаженства и ощущения «меня выбрали» до разочарования, что все это напрасно, что все равно «не до конца». Мне хотелось спрятать его, как свое чудо, как надежду, когда Сокол смотрел на него с болью в прошлые разы. Хочется и сейчас. Но Эдвард... вот теперь, этой ночью, Эдвард рассматривает его с воодушевлением. Тепло целует мои пальцы.
- Я хочу, чтобы мы поженились, Изабелла. Если ты по-прежнему уверена, если ты еще согласна... я хочу, чтобы мы дали друг другу шанс. Может быть даже вопреки всему.
Я ровно сажусь в его руках.
- Ты шутишь?
Каллен изгибает бровь, пожав мою ладонь в своей.
- Нет, Изза. Я не шучу.
Его спокойный тон меня подначивает. Или эта длинная ночь. Насыщенный день. Мне вдруг жарко на этой постели. Вдруг хочется выбраться из рук Эдварда. Будто бы вообще выйти на балкон, вдохнуть морозный воздух, вцепиться в ледяной металлический поручень, ощутить снежинки на коже, дрожь от мороза. Как проснуться.
- Я правда не могу больше играть в это горячо-холодно, Эдвард. Не с этой темой. Пожалуйста.
Опускаю голову. Думаю, что просто пережду эту эмоцию – острую, глубокую, сильную. Она пройдет, как все проходило, не заставит снова нырнуть на глубину истерики.
Но глаза предательски жгут. И я чувствую, что плачу. Черт.
- Белла.
Эдвард болезненно хмурится, заметив мои слезы. Было бы наивно полагать, что не заметит. Он прекрасно меня знает, как и я его. Но последнее время это не играет нам на руку.
Каллен садится ровнее, вытягивая из изножья покрывало. Набрасывает мне на плечи, привлекая к себе. Обнимает бережно, тепло, как маленькую. Меня режет эта ассоциация. Я как будто всегда четвертый ребенок для него. Можно объяснить, можно научить, можно... можно утешить.
Сжимаю зубы, выныривая из этих мыслей. Не хочу их. Вообще никаких мыслей не хочу. Мне жарко и холодно одновременно, мне горько. Я только хочу перестать плакать, это унизительно. Ночь? Мрак? Да что со мной? Откуда столько эмоций.
Парадоксально, да? Не желая плакать, плачу сильнее. Это всегда работает в обратную сторону.
- Белла, девочка моя, - выдыхает Falke, легко покачиваясь вместе со мной из стороны в сторону, целует мой лоб, кожу у бровей, у линии волос, - ну что ты. Извини меня.
- Ты постоянно это делаешь, - всхлипываю я.
- Что именно, Schönheit?
- Даешь... даешь мне поверить, говоришь... что выбрал меня. А потом... потом все отзываешь.
Эдвард обнимает меня крепче, расстроенно выдохнув. Касается щекой моего виска.
- Я выбрал тебя давным-давно и никто другой мне не нужен, Белла. Это даже не подлежит обсуждению.
- Я не хочу каждый день гадать, когда ты решишь, что все слишком далеко зашло. Придешь и скажешь мне... скажешь, что все, отпускаешь. Подумал и решил, что так лучше...
- Белл.
- К черту этот брак, если тебе это так тяжело. Я обещала, что не подниму эту тему. Но ты сам ее поднимаешь!
Эдвард берет мое лицо в ладони. Я сначала не хочу, чтобы он на меня смотрел вот так, пытаюсь увернуться. Но Эдвард мягко, но настойчиво просит меня подчиниться. Гладит, очень тепло, очень бережно гладит по щекам большими пальцами. Вытирает слезные дорожки.
- Белла, в следующую субботу есть место на регистрацию брака в Ратуше. Я велел Каспиану вписать нас.
Он говорит ровно. Уверенно. Убежденно.
Мне кажется, я до крови прикусываю губу. Эдвард аккуратно освобождает ее, не дав мне сделать себе больно.
- Это то, что я хотел сказать, - убедившись, что слушаю его, продолжает он спокойным голосом.
Не знаю. Слез больше, потому что я не знаю. Зажмуриваюсь.
- Но ты не хочешь! Зачем?..
- Я очень хочу, - убежденно, честно отвечает Эдвард, качнув головой. Не отворачивается от моих слез, не пугается их, смотрит прямо в глаза. – Как бы не считал Габриэль и как бы не было это недальновидно, я хочу. Меня тревожит, что это может нехорошо кончиться для тебя, но я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы тебя обезопасить, я обещаю.
- А если завтра ты опять передумаешь? Ничего вокруг нас не изменится до завтра. Или послезавтра. И ты подумаешь, так хорошо, так рассудительно подумаешь, - плачу я, - и снова все отменишь.
- Изз, - сострадательно шепчет Эдвард, ласково поцеловав мою щеку, - этого не будет.
- Я не могу жить в постоянном страхе, что ты примешь решение за нас обоих, Эдвард, - всхлипываю я, - скажешь «так тебе будет лучше», как ты всегда говоришь, и уйдешь. Я люблю тебя, но я так не смогу.
Эдвард больно, когда я признаюсь. Он как будто никогда не смотрел на собственные слова под этим углом. И я плачу, я изначально в слабой позиции, я знаю, это нечестно. Но он не прячет от меня своего разочарования – в себе же. Он настоящий.
- Мне очень жаль, Schönheit, что я дал тебе повод так думать. Я буду стараться стать лучше.
Я зажмуриваюсь, быстро покачав головой. Судорожно вздыхаю, перебарывая эти всхлипы. Не хочу их сейчас, ну пожалуйста.
- Не надо, - отрезаю я.
Сажусь ровнее, сбрасываю это покрывало с плеч, обеими руками обнимаю его шею.
- Не надо «быть лучше». Эдвард, никто не идеален, я не идеальна, я не хочу, чтобы идеальным старался стать ты. Не надо. Просто останься со мной. Выбери меня, если ты готов, и останься. Я выбрала вас и я с вами, с тобой и детьми, что бы ни произошло. Все что угодно, все, что только может быть – но это ничего не меняет. Вы можете быть во мне уверены. Ты можешь. И я хочу... я очень хочу, Эдвард, пожалуйста, знать, что я тоже... могу. Что даже ради моего блага ты никогда не оттолкнешь меня и не оставишь. Пожалуйста. Ну... ну пожалуйста.
Ох черт. Едва договариваю, глотая слезы. Чувствую, что срываюсь в эту бездну, что она тянет меня к себе... что я не могу ей сопротивляться. Я уже почти не вижу его лица. Всхлипов больше. Это уже не всхлипы даже, рыдания. Я глупо и совершенно беспощадно к нам обоим захожусь в этих сбитых рыданиях. Ну кто бы подумал. Мне двадцать шесть лет. Господи. Господи...
Эдвард с состраданием, с этим бережным, невозможным своим состраданием забирает меня в объятья. Я плачу у его груди, цепляюсь за его футболку для сна, как Гийомка, ей богу. И стыд, и тревога, и боль заливают с головой.
- Sonne, я выбираю тебя, - объясняет он тем мирным, убежденным тоном, которому сложно не поверить. - Я выбрал тебя с самого начала, с первого дня знал, что хочу, чтобы ты была в моей жизни. Прости меня.
- Не надо...
- Ты можешь не сомневаться, - он горячо целует мой лоб, покачав головой на это слабое отрицание, - я здесь, я с тобой, я всегда буду. Я просто пытался все предусмотреть и решить по логике.
- Этой логикой ты и готов... меня отпустить.
- Я не хочу тебя ранить, - он обнимает меня крепче, - и никогда не хотел. Но так не работает, не с нами. Я вижу. Вопреки всему смыслу, Schönheit, твоим рискам, нашим рискам – я вижу. Я выбираю тебя. Я хочу, чтобы ты стала моей женой и тебе больше никогда не пришлось сомневаться.
- К черту эту риски.
- К черту, Изз, - соглашается он. – К черту. Что скажешь, ты согласна?
- Ты же знаешь, что да.
- Любовь моя, - выдыхает он. - In alle Ewigkeit (на веки вечные).
Эдвард гладит меня, когда жмусь к нему ближе. Пока ничего больше не говорит. Он отвечает на мои слезы куда лучше: поцелуями, теплыми, бережными касаниями, близостью. Он держит меня крепче, чем обычно, крепче, чем когда боится причинить боль – потому что знает, что мне это нужно. Укрывает снова. Напитывает собой. Не оставляет. И никуда, никуда не отпускает. Как я и мечтаю.
- Я так боюсь, что ты уйдешь, - стону, сжав руки в кулаки. От собственного бессилия мне хочется удавиться.
Эдвард понимает меня. Не старается все это свести к минимуму и поскорее закончить, позволяет мне плакать. Он знает, как мне это нужно.
- Я здесь. Я всегда буду здесь. Ты можешь не бояться.
Это унизительно, но ожидаемо. Это стыдно, но мне кажется, вполне реально. Не столько все про наш брак, сколько про выбор. Никто меня не выбирал. Рене всегда находила оправдание, почему выбирать меня не стоит. Даже в детстве. Потом она вообще считала, что эти мужчины... ну какой тут выбор. Папа изначально предпочел дистанцию. Это был брак по залету, ребенок в восемнадцать – слишком рано, он не был готов и не скрывал это, и при малейшей возможности вернул себе прежнюю жизнь. У него нормальная семья теперь, его семья. Я отголосок прошлого и нет мне там места, никогда не было. Разве что, телефонный звонок? Ну и эту формальность мы медленно, а верно стали опускать. Райли? Это была зависимость, что здесь за выбор. Керр? Керру нравилась идея, что я его больше, чем я сама. И я долго боялась признаться, что мне идея наших отношений, сам их факт, что я не одна, что они есть... тоже нравился больше него. Не было тут несчастной любви. Я сама его не выбирала. Никого из тех парней я реально не выбирала. А Эдварда... его я выбрала. И потому, наверное, так неимоверно больно. Всегда, всегда, всегда в глубине души, чтобы не было, как бы не было, я боялась, что меня он также выбрать не сможет.
- Девочка моя, - гладит мою щеку Эдвард. Я хватаюсь за его ладонь.
- Пожалуйста, не говори то, в чем не уверен.
- Я уверен, Белла. Тише, моя маленькая.
Время идет. Мне чуть легче. Сокол все так же близко, он все так же держит меня и, благо, этими слезами его не испугать, не вывести из себя. Страшнее всего, когда слезы вызывают агрессию. Благо, такого у нас с Falke никогда не было. Он не считал мои слезы манипуляцией. И на том спасибо.
Касаюсь губ языком, совсем соленых. Жмурюсь, прогоняя остатки слез. Утихают рыдания, остаются лишь редкие судорожные всхлипы. И медленные, бережные прикосновения Эдварда. Его тепло. Его запах. Весь он сам. Я слышу, как глубоко дышит, унимая меня самим фактом этого повторяющегося, мерного, ровного дыхания.
Мир стоит. Мы живы. Ничего страшного.
Я хочу быть смелой. Сажусь ровнее в его руках. Каллен помогает мне, придержав у талии. Я смотрю на него, стараясь быть спокойной. Я готова услышать все, что он захочет мне сказать. И если захочет.
Эдвард ласково касается моего лица. Утирает последние слезы.
- Моя красота.
- Ты льстишь мне.
Моя невеселая ремарка не освещает его глаз. Синий взгляд Эдварда переливается десятком эмоций. Сострадания в них больше всего. Сострадания и этой теплой, чистой, какой-то удивительно концентрированной... любви. Последний раз так ясно я видела ее в Венеции.
- Ты всегда моя красота, Белла. Спасибо, что доверяешь мне свои слезы.
Не думаю, что это то, чем стоит гордиться – мои слезы. Но толком ничего не отвечаю.
- М-м.
Он вздыхает, убрав мои волосы с лица. Касается мягко, будто я хрустальная, но очень тепло.
- Sonne, давай мы поставим на этом точку. Я обещаю, что не буду решать за нас все один. Ты моя, ты со мной, ты хочешь быть рядом – я счастлив. Никогда мне не было нужно больше. И если ты согласна, чтобы мы узаконили это – я счастлив вдвойне.
- Ты так смотрел на кольцо тогда, - расстроенно, отчаянно шепчу я, - я не хочу, чтобы ты так на него смотрел...
- Не буду, - сразу же соглашается он, - это символ нашей любви, а не поражения. Я обещал тебе, что поговорю с Габом и все устрою. Я не думал, что ты посчитаешь, будто хочу все перечеркнуть.
- Никто не выбирал меня, Эдвард. По-настоящему. Мне было страшно, что ты тоже... я просто не могу в этой неопределенности. Прости.
Он сострадательно хмурится, поцеловав мою ладонь по ее центру. А потом бережно целует каждый пальчик.
- Никаких извинений. Все правильно. Мы выбрали друг друга и это неизменно. Незачем нам тянуть с браком. А потом сыграем свадьбу.
Не знаю, верить мне или нет. Так сразу. Можно ли? Я хочу поверить, но не знаю.
И просто... киваю. Чуть опускаю голову, устало приникнув к нему ближе. Эдвард ценит мое доверие. И даже сейчас, в абсолютно разобранном виде, я от него не прячусь. Этого у нас не отнять. Принятия.
- Спасибо...
- Ну что ты, Schönheit, - он целует мою щеку, легко коснувшись ее своей. Качает головой. – Ты устала. Мы вернемся к этому завтра. Запомни самое главное: ты – моя. Мой выбор, мое откровение, моя любовь. Чтобы не случилось, как бы оно не повернулось, ты – моя, и всегда моей будешь, Белла. Я никогда от нас не откажусь. Я тебе обещаю.
- Я надеюсь, это не сон.
Эдвард улыбается, опустив подушки и устроив нас на постели. Придерживает меня одной рукой, когда ложимся.
- Нет, малыш, не сон.
Он поднимает мне уголок одеяла, помогая лечь удобнее. Притягивает к себе. Я обвиваюсь вокруг него, прижимаюсь – доверительно, тихо. Всхлипываю, легко коснувшись подбородком его плеча. Эдвард смотрит на меня очень нежно.
Я закрываю глаза. Он выключает свет в спальне.
Нет больше никаких лишних звуков, позабытыми остаются журналы на тумбе. Тихо в Тиргартене. Тихо в нашем доме. Глубокая ночь.
- Засыпай, моя красота.
Держит крепко, надежно, ласково. Я больше ни о чем не думаю. Вязкая усталость, легкая пелена в голове от слез, близость Эдварда... а что еще мне нужно? Все в порядке.
- Я рада, что мы поговорили.
- И я, - его голос, появляясь в темноте, остается поцелуем на моих волосах. – Всегда мне все рассказывай.
- И ты.
- И я, - хмыкает он. Подтягивает наше одеяло еще выше, кутает меня, - добрых снов, Schönheit. Я люблю тебя.
- Ich liebe dich, - уже проваливаясь в сон, выдыхаю я, - über alles.
* * *
Она нерешительно заходит в комнату, тихо прикрыв за собой дверь. Без лишнего звука, без лишнего движения – но совсем плотно. И опирается, словно бы ей нужна опора, на эту самую дверь. Поворачивается к ней спиной.
Фабиан опускает телефон. В их с Сибель чате она все еще набирает сообщение – хочет рассказать про интервью для Эразмуса. Она первая в списках, его умная любимая девочка.
- Тетя Роз?
Розали ищет в себе силы. Фабиан понимает это с первого взгляда, потому что он знает, каково это, он столько раз искал их сам. Она храбрится, хотя очевидно, что ей страшно. Траурно обрамляют ее белое лицо светлые локоны. Розали никогда не позволяла себе пренебречь укладкой, макияжем, маникюром. Она всегда была недосягаемо идеальна, немного надменна, знала, как себя держать. Сибель видела ее лишь однажды и то мельком, но впечатлилась. «Твоя тетя как неземная, Фабиан», призналась она. В чем-то Фаб был с ней согласен. Но сегодня, вот теперь, на пороге его спальни, Розали совсем земная. Больше, чем когда-либо была в своей жизни.
- Фаби, мы можем поговорить?
У нее какой-то глухой голос. Фабиан хмурится. Откладывает мобильный на постель. Поднимается.
- Конечно.
Она на миг поджимает губы, резко откинув волосы с лица. Слишком резко. Становится ровно, не опирается больше о дверь. Складывает руки на груди.
- Фабиан, я хочу попросить у тебя прощения.
Так. Фаб подходит к Розали ближе. Она смотрит на него из-под ресниц, вдруг тут же опуская взгляд. Но борется с собой. Смотрит снова. В ее глазах – влага?..
- За что? - недоумевает он.
Розали пронимает его реакция. Искренняя, они оба знают. Потому что в эту секунду Фабиан вдруг взрослее недосягаемой тети Роз. Она как девочка, как Лиззи в его спальне. Черт.
Сибель отправила ему пару голосовых сообщений и он отлучился из гостиной, где шел матч Исландии-Германия, возглавляемый Эмметом и Гийомом. Он отдал свой пульт от приставки vati, обещав, что скоро вернется. Сибель было что ему рассказать и Фаб очень хотел ее услышать. Никто и не заметил его отсутствия. Но только вот Розали, похоже, пошла за ним. Не стучала в комнату – не привлекала внимания. Просто тихонько открыла дверь.
- Фабиан, я очень виновата перед тобой. Я верила Кэтрин и не знала, что... не могла даже допустить мысль. Я до последнего убеждала себя, что это все... все не правда.
Теперь и Фаб складывает руки на груди. Вздрагивает, хотя не ждет от себя такой реакции. Розали не похожа на Кэтрин, никогда не была. Разве что, цветом волос? Ох уж эти ее белокурые волосы в тугом конском хвосте! Кэтрин обожала такие хвосты. Иногда он видел эту же прическу у Розали.
- Забыли, - отмахивается. Храбро.
Розали едва не плачет.
- Нет. Ни в коем случае. Я была совсем слепой и ненадежной, мне очень стыдно перед тобой.
- Тетя Роз, это было давно, мы все уже решили.
Фабиану неуютно в собственной спальне. Его бесит, вмиг просто выбешивает, что она говорит об этом здесь. Посреди семейного застолья. Еще и выбрав момент, когда он абсолютно не ожидает. Ему нельзя распадаться на куски. Не из-за Кэтт снова. Как оставить это прошлое – в прошлом, как сбежать от него? Раз уже даже тетя Роз, приезжая, первым делом напоминает?..
Фабиан ощущает давящее, тяжелое чувство, что преследует его в кошмарах – и гонит его изо всех сил. Что это никогда не закончится. Ее тень всегда будет за его спиной. Всегда.
- Фабиан, я больше ее не поддержу. Я тебе обещаю, ни в чем, никогда. То, что она сделала... это конец. Я на твоей стороне, я тебе верю. Пожалуйста, прости, что так поздно...
- Там не было такой драмы.
- Была. Потому что ты был ребенком. Не смягчай это для меня, Фаби, я понимаю, - ее голос срывается, и Роз вдруг крепко обнимает себя обеими руками, - я понимаю...
- Я не чувствовал себя ребенком, - пожимает плечами он, стараясь сохранить лицо. – Переспали и переспали. Кто тебе сказал?
Розали вздыхает, оттянув края своей блузки. Качает головой.
- Твой папа. Но я убедилась лишь тогда, когда Белла... Фабиан, малыш, почему же ты мне не сказал? Я же приводила ее к вам, я же звала ее на бранчи вместе с мамой, ты был там... мой малыш, почему же ты мне сказал?..
Фабиану не нравится истерика Розали. Это ее «малыш». Черт с дьяволом какой-то. Он боится не выдержать этого покаяния. И не хочет выдерживать. Не сегодня, не здесь, не в таком формате. Ее слезы эхом отдаются в его груди. Потому что история с Кэтрин не будет закончена еще долго. Как бы он хотел лишний раз эту тему не поднимать. А папа и Белла... о чем они думали, зачем? Белла уже уходит с Роз на кофе, чтобы обсудить, кто и как его трахнул?.. Она не стала бы. Но Розали говорит...
- Давай закроем эту тему, тетя Роз. Ты не знала. Тебе не за что передо мной извиняться.
- Ты же никому и словом, Фаби... я и подумать не смогла бы!
- И не надо. Это было один раз.
- А потом? Она заставляла тебя молчать, она выбивала из тебя деньги. Черт подери. Да чтобы я только подумала! Я должна была тебя защитить.
- Все, - Фабиан поднимает вверх обе руки, призывая ее остановиться. – Все, тетя Роз. Хорошо. Я тебя прощаю. Только давай не будем об этом.
Ее глаза вдруг становятся больше, распахиваются. Розали прижимает ладонь к щеке.
- Фаби, ты не виноват ни в чем. Не вздумай считать, что там была твоя вина.
- Была. Я согласился. Не знаю, кто и что тебе рассказал, Розали, но она не душила меня в туалете и не набросилась на меня посреди коридора. Она меня спросила и я ответил «да». Это было мое решение.
Роз накрывает рот ладонью. Ничуть не наигранно. Подрагивает.
- Что значит «спросила»?..
- Хочу ли я ее. Что обычно спрашивают?
Ее смущает, что он говорит об этом резко, даже агрессивно. Или что не снимает с себя ответственность и не делает Кэтрин единственным козлом отпущения. Или что держится хорошо, лучше чем она – точно. Но чего она ждала? Что он сядет здесь на полу и разрыдается, как ребенок? Наивно. Его глаза сухие. А вот Розали плачет.
- Фабиан, боже мой. Если бы мы только могли это исправить, милый.
- Машины времени у нас нет. Надо просто идти дальше.
Он сглатывает, бессильно оглянувшись на постель, свой телефон, письменный стол. Ходят его желваки под кожей, чувствует, когда сжимает зубы. Розали затаивает дыхание.
- Она связывалась с тобой? Фабиан, она связывалась с тобой в последние недели?
- Да, - резко отвечает он, - предлагала обменять папину свободу на аннулирование его иска. Ты знаешь, что она обвинила его?
Розали быстро, сдавленно кивает, уже по-настоящему плача. Сдержанно, но приметно. Наскоро утирает эти слезы.
- Я не поддержу это. Мне так жаль, Фаби. Я никогда это не поддержу.
- Ты искала у Беллы подтверждение, тетя Роз. Если не поддержишь, то... зачем?
- Мне надо было знать правду, - выдыхает она, - я знаю. Пожалуйста, не злись на Изабеллу, она очень тебя любит. Она и согласилась пойти со мной только... ради тебя.
Как милосердно. Как мило. Обсудить его с Роз. Ох черт.
- Не злюсь. Ни на кого не злюсь, - хлопает в ладоши Фабиан, отказываясь продолжать этот разговор, - все. Тебя прощаю. На Беллу не злюсь. На отца не злюсь. Кэтрин пусть идет к черту, уж прости. Закроем тему.
- Фабиан...
- Спасибо, что не одобряешь ее обвинение, - чинно отвечает он. Оборачивается к окну. – Мне надо поговорить с моей девушкой, тетя Роз. Она ждет моего звонка. Ты извинишь меня?
Она вздыхает, стараясь поскорее унять слезы. Снова убирает волосы с лица, уже обеими руками. А потом ее голубой взгляд наполняется нежданной силой. Розали оставляет дверь в покое, идет к нему очень быстро. И также быстро притягивает к себе, крепко обнимая. Секунда. Две. Три.
- Фабиан, я люблю тебя. Прости.
Он легко придерживает ее талию. Не отталкивает.
- Все хорошо. Правда.
Она отстраняется сама. Смотрит на него, не скрывая горечи. Совсем печальные у нее глаза.
- Спасибо.
- Не за что.
Розали пространно смотрит на его комнату. Книги. Ноутбук. Блэк-аут шторы. Медвежонка Сибель. Выдыхает, на мгновение прикрыв глаза. Сама себе кивает. И медленно отходит к двери.
- Я все исправлю, я тебе обещаю.
- Не надо ничего исправлять, - устало просит Фабиан, потерев переносицу. Ощущает знакомую пульсацию боли в висках. - Давай забудем. Просто забудем. Пожалуйста.
Розали кусает губы. Сама для себя приходит к какому-то выводу. Чуть приободряется.
- Мы не забудем, но будем жить дальше. Да. Вот так.
И выходит, так же неслышно прикрыв за собой дверь.
Фабиан стоит недвижно целую минуту после ее ухода. А может, две? Смотрит на дверь. На стену. На телефон, что так сжимает в руках, что кожа краснеет, а телефон – влажный. Сглатывает. Тяжело, как будто не может. Оттягивает ворот рубашки подальше, делает вдох поглубже. Открывает окно.
Раз. Два. Три. Сибель.
Три. Два. Раз. Сибель.
Сибель.
Она уже написала ему сообщение. Оно непрочитанным висит на экране целых десять минут.
Фабиан садится на постель – так тяжело, как дряхлый старик. Накрывает голову руками. Болит, но терпимо. Пока терпимо. В комнате витает аромат духов Розали. Ох черт. Когда они выветрятся. Ох черт.
Сибель.
Он смотрит на ее сообщение, но не видит текст. Хмурится. Как будто не может собраться.
Но Сиб онлайн... и он, плюнув на всю свою гордость, нажимает на кнопку вызова. Подносит телефон к уху.
- Тревви! – весело зовет Сибель на том конце. Через два гудка.
- Привет, Сиб, - выдыхает он. И все... отпускает. Легче. Проще. Можно дышать. – Привет-привет.
Источник: http://robsten.ru/forum/29-3233-1
