Фанфики
Главная » Статьи » Собственные произведения

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


Пересмешник. Всегда такой был. Ауттейк и Эпилог.

Сидя на краю кровати, в комнате, отделанной деревом, мужчина средних лет заглядывал в детскую кроватку, проводя рукой по маленькому тельцу, легонько хлопая по животику, разглаживая рыжеватые кудряшки на голове, уговаривая маленькую упрямицу, которая лежала, недовольно подёргивая ножками.

 

Рыженькая девочка в кроватке на удивление похожа на свою маму. Её миндалевидные глаза, серого цвета, в окружении густых ресниц, иногда почти закрывались, засыпая, но, словно получив лёгкий шлепок по попке, малышка открывала глазки, продолжая смотреть на мужчину, морща носик, поднося кулачки к глазкам, в ротик с четырьмя зубами, потом выгибала спинку и хныкала, как бы проверяя на стойкость ямочки на щеках папы.

- Крошка, давай спать… Давай, что ты хочешь? Мы с тобой покушали, покакали, переоделись, смотри какой красивый на тебе костюмчик… давай, засыпай, - поглаживая, уговаривая.

 

Ответом ему были слюни и недовольное хныкание.

- Крошка, я обещал твоей маме, я не могу… мамочка очень сильно разозлиться на меня, а у папочки боооольшие планы на мамочку сегодня ночью… Давай, засыпай.

 

Личико малышки сморщилось, грудка приподнялась, как бы предупреждая о своих намерениях, которые тут же перехватили папины руки, подняв, устроив на правой руке, выдав долгожданную соску и прижав малюсенькие ладошки, которые уже отправились в путешествие по папиному лицу. Аккуратно покачивая девочку, мужчина продолжил свой монолог.

- Надеюсь, ты не выдашь меня, крошка, твоя мама очень на меня разозлится, очень… Она бывает очень строгая, это ты уже знаешь, не так ли? Я обещал ей не укачивать тебя, - укачивая, - потому что тебе вредно спать на руках, ты капризничаешь и требуешь внимания, а у нашей мамочки не двенадцать рук… У нашей мамочки много дел, и она очень рано просыпается, - подходя к окну, отодвигая штору в сторону, смотря на пространство между домом и рекой, которое теперь засажено пионами десяти сортов, всё систематизировано, включая время посадки и систему самополива, в контролирующую концепцию не вписывалась женщина в длинном светлом платье, в широкополой шляпе, которая склонилась, колдуя, над растением.

 

Малышка тем временем засопела, довольно придерживая малюсеньким язычком пустышку.

- Вот и хорошо, крошка, думаю, папочке тоже нужно поспать, совсем чуть-чуть, - устраивая девочку рядом с собой на большой кровати, - папочка ехал всю ночь, - проведя рукой по рыжим кудряшкам. Удивляясь который раз, как этот маленький человечек может в точности повторять не только черты лица своей матери, но и мимику, и даже характер – немного пугливый, но всегда добивающийся своего от Вадима.

 

 

          Алёшка вошла в жизнь четырнадцатилетнего Вадима за руку со свой бабушкой, тётей Таней, которая была  дружна с их с Веткой ба. Сын тёти Тани, поступив в военное училище, в итоге оказался под Мурманском, где женился на местной девушке. Все знали, что Тёть-Тань недолюбливала свою невестку, считая, что по её милости единственный сын живёт в холодном климате и полярной ночью. Все попытки объяснения, что он, Володя, никак не может приехать домой к матери, потому что в их городке просто отсутствует море и подводный флот, разбивались о железобетонное: «Хотел бы – нашёл!»

 

Тётя Таня завела на кухню малюсенькую девочку, которая выглядывала из-за спины бабушки испуганно и робко, потом примостилась у неё на руках и вовсе уснула. Длинные ресницы бросали тень на белое личико, а малюсенькая ручка хваталась за руку бабушки.

- Ба, - спросил Вадим потом - она, что альбинос?

- У альбиносов и волосы белые и ресницы, а эта смотри-ка, рыжая, а глазиняки какие, в пол-лица… просто бледная, бедное дитё, света белого не видит, Господи… а мамаша эта придурошная…

- Что?

- Девоньке-то шести годочков нет, а уже читать должна, сидит над ней мать, как сыч, с секундомером… Вот ведь, угораздило Вовку жениться, дети рахитами будут.

 

Алёшка не была похожа на рахита, Вадим видел рахита как-то раз, Алёшка была худенькой, но «ладненькой» - именно так говорила бабушка, когда рыжеволосая девочка стала появляться в их доме, сначала в сопровождении бабушки, потом за руку с Вадимом, которого просили привести поиграться девочку, а потом и сама.

 

Вскоре Алёшка осмелела,  и, пробегая мимо крыльца с криком «Здрасьтётьгаль», неслась во двор к Ветке, потом они, взявшись за руки, убегали на улицу, где их иногда вылавливал Вадим: «А ну-ка, пигалицы, чешите домой, время обеда». Алёшка, казалась, пугалась, хватая за руку подружку, бежала к дому. Вадим не задумывался, чем он так пугает девчушку, до того ли было шестнадцатилетнему парню, который, выловив Алёшку, по обыкновению – с красными плечами, говорил:

- Эй, Алёшка, ты куда поскакала? Красная, как рак. Иди сюда, кремом намажу.

- Меня моим, с зайкой, - доверчиво говорила восьмилетняя Алёшка.

- С зайкой, так с зайкой, - смеялся Вадим, намазывая тоненькие плечики, стараясь прикасаться легко, настолько нереальной казалось ему девочка, надави сильней – рассыплется под руками.

 

Когда Трофим, отец Светки и Вадима, сделал бассейн, Вадим провёл блаженное лето, купаясь на заднем дворе, пока однажды не вспомнил, что уже конец июля, а значит, на днях приедет Алёшка, о чем ему поминутно и сообщала Ветка, практически прыгая в нетерпении, в ожидании лучшей подруги, и от желания похвастаться бассейном во дворе – в ту пору это было диковиной. Вадим в задумчивости смотрел на загоревшую почти до черноты сестру, на себя, не боящегося провести целый день на солнце, и вспомнил рыжий чуб и невероятно белую кожу, которая краснела, а то и вовсе воспалялась, идя жуткими пятнами и разводами – Алёшки.

- Надо сделать навес, па.

- Зачем?

- Алёшка приедет…

- Алёшка? И то верно, обгорит ведь девчонка… ну, вот ты и сделай, хотел же подработать.

 

Навес получился отличный, почти в любое время суток, кроме раннего утра, под ним была тень, но и в тени белокожая девочка умудрялась обгореть, поэтому ба в обеденное время загоняла девчонок домой.

- Давай сюда своего зайку, - говорил Вадим, намазывая плечики, в конце щёлкнув по пупку, - щёлк.

 

Трепет первой любви прошёл Вадима стороной, он всегда был слишком занят, чтобы влюбиться. Футбольная команда, подработки, которые он хватал то там, то тут, чаще физический труд – перекопать, перетащить, починить, где требуется мужская сила, но ещё не нужна большая ответственность.

 

Невинность Вадим потерял лет в семнадцать, как-то буднично, словно между делом, не впечатлившись процессом, но отказаться от подобных утех со своей более старшей подругой не торопился, постепенно войдя во вкус, практически перестав ночевать дома, под сокрушённое бабушкино:

- Школу бы закончил, обормот, женят ведь, мявкнуть не успеешь.

- Не женят, ба, моя невеста ещё не выросла.

- Женилка выросла, а невеста не выросла, от горе-то, от время-то…

Вадим не видел большого горя в своих ненавязчивых отношениях с противоположным полом, он был намерен твёрдо встать на  ноги, желательно – без помощи отца, а потом уже подобрать себе жену – по уму чтобы.

 

От кандидатки требовалось не так и много, в первую очередь – она должна быть здоровой, Вадим определённо был намерен иметь детей, двоих-троих… Любить детей и  быть хозяйственной. Конечно, лучше, если жена будет приятной внешности, ведь с этой женщиной Вадиму предстояло прожить всю жизнь, разводы Вадим не признавал. Отец его часто повторял: «Мы – однолюбы», и, хотя Вадима так и не посетило светлое чувство влюблённости, он был уверен, что женится он один раз, в жену же и влюбится, если будет нужно, а вообще – всё это блажь. Нужно крепко стоять на ногах, быть опорой семье: жене, детям, родителям и бабушкам – это и есть любовь, а не то, что показывают в сопливых фильмах.

 

Так или иначе, всё это были далеко идущие планы двадцатидвухлетнего Вадима, когда, увидев красные плечи, он сказал по привычке:

- Иди сюда, Алёшка, давай кремом намажу, где там твой зайка?

- У меня не зайка, - опасливо сказала Лёшка, будто Вадим сейчас заругает из-за отсутствия зайки, и протянула лосьон после загара.

- Ооооооо, взрослый, - Вадиму было смешно, когда он мазал хрупкие плечики, сидя на шезлонге, а Алёшка поворачивалась перед ним, подставляя руки, ноги, пока не уткнулась в его глаза грудью, стоя по стойке смирно, ожидая, когда Вадим продолжит.

 

У четырнадцатилетних девочек бывает грудь, более того, у некоторых она довольно выдающаяся, но всех этих прелестей просто не могло существовать в мире взрослого мужчины, тем более, когда доверчивый голос нетерпеливо произносил:

- Ну, Вадь? Я купаться хочу…

- А, задумался, прости, - проведя совсем немного по шее и животу, - давай дальше сама Алёшка, хорошо?

- Хорошо.

 

Тяжело сглотнув, Вадим ушёл в дом, надеясь, что небольшое и не бог весть какое открытие, что у Алёшки есть грудь, весьма симпатичная маленькая грудка, навсегда сотрётся из его памяти, как дурной сон. Сон, который стал приходить с завидной регулярностью, в котором рыжеволосая женщина, спускаясь поцелуями до самого паха Вадима, вдруг откидывала голову и смотрела серыми глазами в окружении густых ресниц. Отнюдь не женскими глазами.  

 

Вадим стал прогонять девчонок от бассейна, чтобы не сталкиваться с Алёшкой, или вовсе не приезжал на обед, заезжая в ближайшее кафе. Он уже было думал, не обратиться ли к психологу или ещё какому-нибудь психу, не зря же они столько лет в институтах штаны протирают, такие отклонения, как сны Вадима, должны как-то лечиться. Секс и алкоголь в разных пропорциях он пробовал, в итоге ему только чаще снилась рыжеволосая женщина, которая становилась всё более откровенной, пока не откидывала волосы и не смотрела детскими глазами – прямо в душу Вадима. На его счастье лето закончилось, и Алёшка уехала.

 

Эта пытка продолжалась два года, Вадим уже привык и стал получать некоторое удовольствие, глядя на шестнадцатилетнюю Лину – ему было достаточно, что всеми его мыслями завладела подруга младшей сестры, – пугливая отчего-то, и с невероятным налётом невинности. Было страшно протянуть руку, будто пудра облетит, сделав белую кожу ещё более уязвимой, имя «Алёшка» нервировало Вадима. Как лишний плюсик к собственной извращённой натуре.

 

Он не знал, как утешить маленькую девушку, которая плакала то ли от испуга, то ли от обиды, то ли от того, что боялась и его – Вадима… Просто предложил поехать покататься с ним, чтобы бабушка не видела её слез,  зная крутой нрав Тёть-Тани, можно было только догадываться, какой кипишь она поднимет, и нужны ли все эти разговоры девушке с необычным рыжими волосами. Он не думал, что это заведёт его извращённые мысли настолько далеко. Оказавшаяся на груди девушки рука чуть не  выбила дух из Вадима, он едва ли контролировал себя, чувствуя под пальцами упругую мягкость, практически отдирая себя от Лины, которая вряд ли понимала весь ужас, промелькнувший в голове мужчины.

 

Шестнадцать лет – пограничный возраст, кто-то из девушек достаточно взрослый для отношений с парнем, кто-то нет, очевидно, что мало какая девушка будет заинтересована в «романе» с мужчиной, и уж тем более его Лина. А иначе как «моя» Вадим уже и не думал о детских глазах в обрамлении густых, каштановых ресниц. Каждый год он поздравлял маленькую подружку своей младшей сестры с днём рождения, этот не был исключением. Подарок был немного больше и чуть более взрослый, шестнадцатилетним девушкам ведь уже дарят цветы, и их можно целовать. Один раз. Только раз. Всего лишь один поцелуй ровно в растерявшееся губы, которые, тем не менее, раскрылись, аккуратно повторяя движения губ мужчины, пока девичий язычок не коснулся нёба Вадима, и его покинула выдержка, вынудив целовать уже совсем по-другому. Всё, на чём сосредоточился Вадим – это держать Лину, не позволив себе двинуться дальше.

 

Шестнадцатилетняя Лина прикусывала губу и прятала слезы от стыда, когда почти прямым текстом предложила себя Вадиму, после его безапелляционного «ты – моя девушка». Увидев её во дворе дома бабушки, в июне, Вадим уже точно знал, что она не только его девушка, постоянная и единственная, сколь бы сложно это ни было, но и его будущая жена. И ему абсолютно всё равно, что у Лины со здоровьем, и любит ли она детей… Она сама была практически ребёнком, когда шептала: «Ты, я… могу… парень». Вадим готов был ждать, пока она не повзрослеет. Сколь угодно долго, но Лина бывала на редкость открытой и настойчивой, пугая его и себя своей отвагой.

 

Вовсе не так представлял себе Вадим их первый раз, не когда она, жмурясь, в страхе отворачивая лицо, застыла под ним, словно окаменев, но что может остановить мужчину, который до колик, до болезненных спазмов, уже не первый год, хочет именно эту девушку. Хочет навсегда. До конца своих дней.

 

До конца дней не получилось. Не удалось. Он испугался. Испугался быть отвергнутым. Испугался, что разница в их возрасте в итоге станет слишком существенной. Испугался, что Лина испытает то же снедающее чувство вины, которое ощущал Вадим, когда видел свои сны, а потом отводил глаза от маленькой Алёшки, когда, поддавшись порыву, почти взял Лину в машине, удержавшись, но вскоре отправив все свои благие намерения в ад, глядя на спящую девушку, понимая, что не должен был… не должен. Ей рано.

 

Он отпустил Лину… свою Алёшку. Отпустил. Выпустил из рук… полный уверенности в своей правоте, женился на хорошей девушке, из хорошей семьи, у которой всё было отлично со здоровьем, она любила детей и была хозяйственной. Взял по себе – так говорят. По уму. На первый взнос за квартиру, в которой изначально он планировал жить со своей Линой, он занял у отца, потом мать, щуря глаза сказала:

- Можешь не отдавать, сыночек. Квартиру я на себя запишу, выкуплю целиком, чтобы не делил потом… после развода.

- Я не собираюсь разводиться.

- Потом мне спасибо скажешь, вот если бы на Алёшке женился, а эту девицу я не знаю, да и ты не знаешь… так что, после развода поговорим.

- Класс, - вспылил Вадим, - я ещё не женился, а вы уже думаете о моем разводе.

- А что ещё остаётся, если ты не думаешь? – парировал отец. – Вот женился бы, как планировал, я бы был уверен… хоть бы подумал, мы однолюбы, сынок.

- Я подумал! – хлопая дверью.

- И что бы ты знал, - произнесла расфуфыренная в пух и прах Светка на его свадьбе, - я тут, потому, что отец пригрозил меня денег лишить и на работу отправить. Но я тебя всё равно ненавижу, ты урод, скотина, предатель, а жена твоя – сучара мерзкая!

- Не надо так о ней… она-то тут причём?

- При том! Ненавижу тебя…

 

Звонок среди ночи разбудил Вадима, перегнувшись через жену, беря трубку, он не ожидает услышать Светку, которая игнорировала его звонки и письма, отвечая изредка «урод» и «видел бы ты… скотина, чтоб ты провалился».

- Вааадь, у Алёшки родители погибли…

- Как? – кажется подпрыгнув.

- Ехали на машине…  Должны были за Алёшкой заехать, а потом сюда приехать, говорили, Алёшка болеет, ей витамины нужны… и вот…

 

Вадим сажал на самолёт тётю Таню, борясь с желанием запрыгнуть туда же. Алёшке, его Алёшке, Лине, его Лине прямо сейчас нужна помощь… Его пугливая девочка сейчас наверняка испугана. От мысли, что она сейчас одна, Вадиму становилось плохо, тётя Таня перехватив его взгляд:

- Что уж, езжай домой, справимся мы… И она научится, чай не крошка уже.

 

Он пытался узнать, как дела у Лины, у его Лины, но никто не говорил. Светка отвечала коротким: «Урод, и есть урод», ба: «Ой, да оставь ты девчонку в покое», а тётя Таня – молча отводила глаза и поджимала губы, пока однажды он всё же не узнал.

 

Заехав к бабушке починить водяной насос для огорода, тихо зайдя в дом, он услышал голос тёти Тани и «Алёшка», что заставило его остановиться, замереть и не дышать, чтобы узнать, узнать хоть что-то…

- Господи, Галочка, да что же это… что же это, я тебя спрашиваю?

- Может, оно и к лучшему, может, отойдёт, сама ж говоришь, что неживая она.

- Ой неживая, мумия, как есть. Три дня напротив сидела, бееееелая, как лунь, ни кровиночки в лице, ни морщиночки, только глазами, как филин, луп-луп. Так, говорит, бабушка, лучше, перспективней. Да какая там перспектива-то у басурман, продадут ещё в рабство девку, ой… одна она у меня осталась, сиротинушка, и сама голову в петлю суёт…

- Да не глупая, чай, поди, в таком-то  институте учится, мои вон посмотри…

- Не глупая…  да где у неё ум? Жила, почитай, всю жизнь мамкиным-папкиным, сказано налево, идёт налево.  Направо если, идёт направо. Уж сколько я им говорила, зачем ей этот институт? Вот зачем, Галь, у них что ли мало, или хоть у нас… и такой, и такой… и на менеджеров учат, и на бухгалтеров. Заладили: «престижно мама, престижно», а теперь лежат в сырой земле, а она и знать не знает, куда голову-то притулить. Силёнок в ней, что в кутёнке новорождённом, одно тычется, сиську ищет… а нету сиськи-то. Ой, Галя, что на похоронах-то было, что было… я ж думала – умом тронулась Лёшка. Кричит и кричит, по полу катается, волосы на себе рвёт, все «мамочка, мамочка», и ведь не удержать её… Я сразу вспомнила, помнишь, у нас психическая была, тоже в припадке было не удержать, а потом встала, замерла и говорит: «Где мой Вадька», и упала… одни глаза на лице... господи, как вспомню. Доктор, молоденький такой, говорит: «Слабая нервная система у девушки», а где ж её сильную-то взять… жизни-то не знает, горя не ведала. Потом уж Лёшка сказала, что у неё и до этого такой припадок был… когда Вадим-то её… задурил голову, да бросил… Врачи говорили, она всё звала его…

- Не говори, сами до сих в себя прийти не можем, да и он… да что говорить…

- Да что ему будет, бугаю здоровому! Алёшка вон, говорят, ещё один такой… может и помереть, сосуды что ли… ну какая ей заграница, какие басурмане, и без того неживая... глазами хлоп-хлоп, ой горюшко-то, горе.

 

Вернувшись домой, Вадим гладил по голове новорождённую дочку, понимая, что совершил ошибку, ошибку, за которую платить ему и платить, и он готов выплатить по счёту, до последней копейки, но есть ещё Лада, есть его Лина, его Алёшка, его золотая рыбка, которая так и не исполнила его последнее желание из трёх. И есть его жена, которая с обидой смотрела на него:

- Где ты был?

- Где всегда, на работе, потом к ба заезжал.

- У тебя всегда работа, всегда бабушка, друзья… что угодно, но не я.

- Сейчас-то я тут… - нет сил на конфликты, которые сыпались каждый день, как из рога изобилия.

- Сейчас тут, а через час? А завтра?.. У тебя баба, что ли?

- Нет у меня никого, ты это знаешь.

- Да ладно, а где ты пропадаешь тогда?

- На работе, на работе я… какие бабы, что ты несёшь?.. Слушай, а что тебе не хватает -то? Тяжело тебе с ребёнком – пожалуйста, помощница по хозяйству, хочешь с подружками в кафе – пожалуйста, я посижу с Ладой, шмоток хочется – пожалуйста, у тебя шкафы ломятся от дерьма, которое ты каждый день покупаешь. Косметологи, хуетологи, астрологи, чё те не хватает, машина у тебя дороже моей, дом я строю… не дом, усадьба Деда Мороза просто, чтобы вы с Ладкой там отдыхали.

- Мне на хер твой дом не нужен! Живи сам в том доме...

- А что тебе нужно?

- Ты, мне нужен ты! Что ты говорил?.. Как увидел, сразу полюбил, прям разума лишился… а сейчас? Всё? Ненужная стала, да?

- Нужная, нужная, не выдумывай…

Ложась в постель, загоняя в самый дальний угол мысли о своей Лине:

- Иди сюда, иди, сама же говорила, что я тебе нужен, вот он я, - нет ничего проще для мужчины, чем  обидеть женщину, с которой он живёт, она уязвима перед ним, он знает её слабые места. У Вадима не возникало желания давить на эти места, не возникало желания обидеть, есть желание – сохранить свой брак, какой есть, с той женщиной, которую он выбрал, которая родила ему ребёнка, чтобы ни случилось – сохранить свой брак.

 

Благими намерениями устлана дорога в ад, туда же ведёт дорога из клубка конфликтов, противоречий, скандалов, порой безобразных, порой тихих, сквозь зубы.

«Развод!»

«Хуй тебе, а не развод!»

Не раз, меняясь местами, срываясь в потоках страсти, обещаний и вновь конфликтов, криков и шёпота.

«Развод!»

«Хуй тебе, а не развод!»

Пока однажды никто не произносит этих слов, понимая, что выхода другого нет… и уже не будет.

 

Тогда бы и сам Вадим не смог ответить, любил ли он свою жену, или все его мысли занимала рыжеволосая женщина, воспоминания о которой врезались острыми булавками, когда он заезжал к тёте Тане, чтобы помочь там, где нужна грубая мужская сила, или просто поговорить. Она редко говорила о внучке, чаще о сыне Вове, поминая добрым словом свою некогда нелюбимую невестку. Всё, что знал об Алёшке Вадим, это то, что «вроде не одна она, куда уж ей одной, былиночке-то, среди басурман и подавно».

 

И всё, чего хотел Вадим, хотел всем сердцем – это чтобы Алёшка была не одна, чтобы было у неё рядом плечо, чтобы она отдала своё маленькое, храброе и честное сердце тому, другому, чтобы никогда ей не пришлось больше падать на пол, чтобы тот, другой, держал это сердце и никогда не отпускал, как это сделал Вадим. Хотел до того момента, пока однажды не встретился с серыми миндалевидными глазами в обрамлении пышных ресниц. Пока не увидел удивительный, не поддающийся описанию рыжий цвет волос, слегка обгорелую белую кожу, но самое главное – он увидел тот же испуг в глазах, как когда-то давно, казалось, сейчас она зажмурится, отвернёт голову и замрёт в ожидании.

 

Движения Лины изменились, стали размеренными, словно перед шагом она продумывает его. Не изменился взгляд, спрятанный за тёмными стёклами очков, и запах, исходившей от её белой кожи – ирисок «кис-кис». Запах, ударивший в нос, когда наблюдал за пальцами, которые пытались справиться с пуговицами на рубашке, и почти испуганными слезами, когда нервные движения предлагающей себя женщины могли быть остановлены отсутствием собственной храбрости, которой, как видит Вадим, практически не осталось в его Алёшке. Поднимая её на руки, Вадим знал одно – он никогда не отпустит эту женщину, неважно, сколько времени пройдёт, и что понадобится, чтобы она научилась верить. Безоговорочно. Он это сделает.

 

 

 

Проспав с мирно сопящим носиком и причмокивающим пустышкой ротиком почти до обеда, мужчина спустился в кухню своего большого, некогда пустого дома, неся на руках девочку, весело дрыгающую ногами под собственное «пыр-прррр», и слюни, которые она вытерла об футболку отца, по пути пытаясь её сжевать, оставив это занятия, найдя, что нос значительно вкуснее или удобнее для прикусывания.

 

Не успев добраться с драгоценной ношей до скамейки, на которой сидела светловолосая девочка, мужчина, верней его ноги, попали в плен крепких ручек рыжеволосых мальчишек, в одних трусиках, в потёках грязи на ногах и разводах супа на лице.

- Папа! Папа, папа плиехал!

- Приехал, идите сюда, - сажая малышку в детский стульчик, подмигивая женщине с тициановским цветом волос, которая всё ещё одета в светлое длинное платье.

 

Мальчишки делились нехитрыми, но архиважными новостями о содержании новых серий мультика, о том, что если разрубить червяка, то получится два, о том, что они помогали маме с цветочками, а Лада им читала, и «ты пледставляаааешь, она откуда-то взялась и будет тут всё-всё лето!»

- Проснулся? – наконец, видимо, вместо приветствия, произнесла женщина, - сходи, ещё поспи, с этими двумя.

- Лииина…

- Иди, иди, только сначала мыться, всё в ванной.

- Ладно, ребята, пошли, маму злить нельзя.

 

Практически разгромив по пути ванную комнату, потеряв тапочки, уткнувшись рыжими затылками в подушки на кроватях-машинках «Формулы-1», двойняшки заснули. Схожесть с мамой и младшей сестрой ограничивалась у них только рыжим цветом волос и белой кожей. Волосы у них вились так, словно они всю ночь спали на бигуди, а на щеках играли ямочки. Когда они спали – были похожи на ангелов, чего не скажешь о времени бодрствования,  когда два пары ножек и ручек, в попытках исследовать окружающий мир, казалось, ещё немного, и разберут этот большой дом по брёвнышку, предварительно вытащив из него все крепления.

- Что-то ты быстро, - усмехаясь.

- Ну, они сами уснули.

- Угу… а может, ответишь, пока тут все девочки, - подмигивая старшей дочке, - почему твоим сыновьям нельзя и половины из того, что можно дочерям?

- Эм… они же мужчины…

- Имей совесть, им четвёртый год только…

- Вот! Ещё чуть-чуть и женятся, а никакой дисциплины.

- Девочке, значит, дисциплина не нужна?

- Не-а, - слишком наглые усмешки.

- Вот скажи, пожалуйста…

- Пожалуйста.

- Я просила тебя? Просила?

- Да что я сделал? – феноменально наглые усмешки.

- А кто всё утро проспал, выдав дочери соску? Да ещё уложив её в свою постель, а?

- Без понятия… о чем ты? - подходя ближе, - я решительно не понимаю, о чем ты… - оставляя лёгкий поцелуй на шее, – совсем не понимаю… но предложение про постель мне понравилось…

- Кхе, кхе, - демонстративно, - тут несовершеннолетние вообще-то, пойдём Милана, - поднимая малышку, придерживая бутылочку с молоком, - а то совсем уже… - и из коридора, - всё! Можете целоваться!

- Слышала, можно… говорят.

- Можно.

- Привет.

- Привет.

- Как ты?

- А ты? Подожди, потом, - накрывая губы, дразня, обещая, - я скучал... Сегодня ночью я намерен показать тебе, как я скучал…

- Как? - руки забрались под шорты, пока зубы слегка прикусывали плечо.

- Неприлично… всё, не дразни меня, полный дом несовершеннолетних, которым совсем не обязательно знать, КАК отец любит их мать.

- Не дразню, да, кстати, пока тебя месяц не было, Колёк три раза звонил.

- Угу…

- Так как съездили-то?

- Отлично, только я по вам скучал… что-то совсем сентиментальный становлюсь.

- Брось, Лада заслуживает единоличное внимание своего отца хотя бы раз в год.

- Угу… так и есть. А что Колёк?

- Ну, он спрашивал что-то о переговорах по поводу той дробилки.

- Понятно.

- Пойдёшь, значит, переговариваться?..

- Не сегодня, сегодня у меня планы на тебя, - ох уж, эти похотливые пересмешки.

- Не заговаривай мне зубы, ты знаешь, как я отношусь к этим вашим… переговорам.

- Брось, я всего-то разок переговорил лишку.

- И я в этот разок чуть не родила раньше времени, когда мальчишки прыгали по тебе с криками: «Ула, папаська умел!»

- Папаська не будет больше умилать.

- Потому что мамаська очень злится на папаську, когда он умилает.

- Ну ладно, ладно… ты же знаешь, я больше таааак не буду, чуть-чуть только, в меру.

- В меру.

 

 

В их жизни всего было в меру.

 

В меру детских болезней. В меру обид и слез лёгкого разочарования. В меру обгоревшей кожи. В меру беспорядка в огромном доме. В меру отращённых кудрей Вадима, и только он знал, что лёжа ночью, слушая, как прошёл день у его большой семьи – невероятно приятно, когда тонкие пальцы пробегаются по кудрям, пока не тянут на себя с силой и словами: «не заставляй меня быть неприличной». В меру ссор и в меру примирений, в меру разбитых коленок и в меру игрушек.

 

Не в меру было одно – Любовь, однажды нашедшая своё место под низким южным небом, не самая удобная, обгорающая на солнце, – именно эта любовь составила основу существования Алёшки и Вадьки на берегу большой реки, где вдали переваливаясь боками проплывали баржи….

 

А вот теперь точно - Конец. 

Чепчики, тапочки и томаты автор ждет на форуме :-) 



Источник: http://robsten.ru/forum/75-1783-20#1255843
Категория: Собственные произведения | Добавил: lonalona (10.11.2014) | Автор: lonalona
Просмотров: 557 | Комментарии: 14 | Рейтинг: 4.8/35
Всего комментариев: 141 2 »
avatar
0
14
О!
Все что могу сказать-о-о-о!
Спасибо-о-о-о!
avatar
0
13
Большое спасибо ! hang1 dance4 good
avatar
0
12
спасибо большое.
avatar
0
11
Отлично  good
avatar
0
10
чудесная история! очень впечатлила!
avatar
0
9
И еще раз огромное спасибо за эту чудесную историю!!! Перечитала опять с большим наслаждением. good good good good lovi06032
avatar
1
8
Спасибо за эпилог! lovi06032
avatar
2
7
Спасибо за замечательную интересную и романтичную историю. lovi06032
avatar
2
6
Спасибо огромное...нам тоже всего в меру... lovi06032
avatar
2
5
благодарю         
1-10 11-14
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]