Руки подрагивают, и та же дрожь особенно обосновывается в лодыжках, в то время как первые шаги приближают меня к Эдварду. Я и сама не понимаю, каким именно образом и когда конкретно встаю перед ним на колени и прикасаюсь к его лицу. Он вздрагивает, словно этот контакт открывает застарелую рану, вызывает кровотечение из неё, и кожа на кончиках моих пальцев не может не ощущать движение лицевых мышц, отдающее… усталостью души.

В течение минуты я понимаю, что ни одно фото не способно передать то, как сильно мальчики похожи между собой и соответственно на своего отца. Такие же взъерошенные бронзовые волосы, торчащие в разные стороны, разрез глаз, форма носа и губ, и даже овал лица. И лишь глаза васильково-синие. Видимо, в этом отношении победил материнский ген. Ген женщины, обладающей влиянием, которое мне и не снилось. Она позвонила, и это всё определило. Но, смотря на мальчишек, я чувствую лишь иррациональное желание их обнять. Полюбить и заботиться.

- Почему… я?
- Потому что ты лучшее, что случалось со мной за очень долгое и долгое время, Изабелла, - его слова обезоруживают меня. Дыхание перехватывает, и я ощущаю, что мне трудно глотать. Будто все эмоции сконцентрировались в горле и желают, чтобы их испытывали. Но, скорее всего, дело не совсем в них или контексте, или в том, каким уверенным и при этом не слишком громким голосом была произнесена фраза. А только лишь в Эдварде.

Я смотрю на Акрополь, находящийся в пяти минутах ходьбы от отеля, из большого окна, и иногда оживляю экран телефона. В какое-то мгновение цифры на нём знаменуют, что в Нью-Йорке уже почти час ночи. Слишком поздно, чтобы разрешать детям не спать. Даже в виде исключения. Особенно если утром им в школу. Но я думаю больше о том, отчего они там, и сколько времени Эдвард провёл, общаясь с женой лицом к лицу или по телефону, чтобы забрать мальчиков к себе. Как разводящиеся люди вообще настраиваются на жизнь вне брака?

Звонок в мою дверь раздаётся около девяти часов. Я открываю её и первым делом замечаю воду. Много воды, стекающей с волос по совершенно мокрому лицу в направлении не менее влажной одежды. На полу под мужскими ногами уже возникла небольшая лужица, будто Эдвард стоял снаружи моей квартиры какое-то время прежде, чем всё же нажал на кнопку. Он переступает порог, кажется, затратив на это последние силы. Я прикасаюсь к ткани распахнутого пальто, чтобы как можно быстрее снять верхнюю одежду.

- Ты уже приняла решение?
- Я не уверена, что то, чего ты вроде как хочешь, может получиться между нами в действительности.
- Я не вроде как хочу, а хочу, - с нажимом в голосе исправляет он и тут же продолжает, - почему ты так считаешь, Изабелла?
- Потому что ты плохо справляешься с неприятными и неудобными лично для тебя ситуациями.

Я отвожу взгляд в сторону, начиная нуждаться в минутке относительного уединения, но начисто забываю о возможности ощутить его хотя бы в незначительной степени, когда за спинами своих родителей замечаю Эдварда Каллена. Стоящего около стойки метрдотеля и даже через всё существующее между нами расстояние внушающего трепет, желание близости и соблазн. Пристальный взгляд, поза хозяина жизни, очередной идеально сидящий костюм. На этот раз изумрудного цвета. Но я вижу не только это.

Я хочу прикасаться сразу везде, и осознание необходимости сделать выбор почти разрывает меня на части. Мои руки отдают предпочтение лицу. Потому что Эдвард Каллен, с которым я познакомилась на благотворительном вечере, никогда не смотрел на меня так, как сейчас. Словно его реально тянет ко мне. Словно прямо в эту самую минуту происходит что-то особенное и сокровенное. Значительное. Важное. То, что он никогда не сможет выкинуть из головы и забыть. Сколько бы кроватей и других женщин не ждало его впереди.

- Я ещё посмотрю на тебя, когда ты начнёшь изнывать от жары в этих брюках.
- Кто сказал, что я не привёз с собой шорты? - Каллен чуть ли не бросает свою сумку на диван, который я заняла, и склоняется ко мне, шумно вдыхая воздух около моих губ и овевая их своим дыханием. - Я бы поцеловал тебя прямо здесь и сейчас, не будь вокруг всех этих людей, но поскольку они тут есть, то это вряд ли хорошая идея.

Не поднимая головы, устроенной на бортике ванны, Эдвард Каллен следит за мной лениво перемещающимися глазами. Полностью мокрый, что сделало его волосы чёрными, он кажется контролирующим свою жизнь, даже будучи совершенно обнажённым и вроде бы позволив себе расслабиться. Но я впервые задумываюсь о том, что это может быть просто красивым фасадом. Идеальной картинкой, призванной скрыть реальность от посторонних глаз. Маской и ложью.

Если человеку есть что сказать, и при этом он, я уверена, мастерски владеет словом после сотен деловых переговоров, то зачем оттягивать? А если нет, это и тем более бессмысленно. Просто смотреть на меня так, словно я ничего не чувствую и не ощущаю соответствующий взгляд на своих обнажённых коленках. От него буквально перехватывает дыхание, и я не знаю, куда деть собственные руки.

- Изабелла Свон, откройте дверь, это полиция!

- Полиция? – прошептала я сама себе, судорожно сжимая телефон дрожащими руками. Какого черта от меня нужно копам? Страх тотчас же испарился, сменившись непониманием, и, вытянув спину, я зашагала к двери.

- Изабелла Свон, открывайте дверь, немедленно!

Посмотрев в глазок, я увидела только полицейский жетон, прижатый к двери. Самого обладателя столь волшебного голоса заметно не было. Стук повторился. Положив ладонь на дверную ручку, я замерла.

- Ты… остаёшься?
- У тебя есть возражения? - спрашивает он, опускаясь поверх одеяла слева от меня. Пожалуй, от ощущения близости без близости мне уже становится жарко больше, чем когда-либо станет от кокона, в который обернул моё тело Каллен. Он… когда он именно спит со своей женой, ей тоже приходится испытывать на себе подобные запреты? Терпеть его нежелание прикосновений?

Когда спустя двадцать четыре минуты я отпираю дверь квартиры, Эдвард Каллен захлопывает её за собой гораздо громче, чем было необходимо. Он… мрачнее тучи. Это выражается в том числе и том, что его пиджак, швыряемый на комод, уже совершенно измят. Наверняка это напрямую связано со слишком горячим воздухом в подъезде, заставившим Каллена снять часть одежды и потом держать её в руках.

Я ощущаю движение со стороны постели. Надежда, что Эдвард Каллен на самом деле не собирается подходить ко мне в чём мать родила, умирает в зародыше задолго до того, как мужчина упирается руками в туалетный столик по обе стороны от меня, склоняя свою голову так, чтобы она была на одном уровне с отражением моего лица в зеркале.

- Скажи, что перестанешь убегать. Скажи, что мы будем встречаться. Сдайся мне, Изабелла, и получишь то, что хочешь, - не дав договорить, он отнимает мои руки от своей рубашки левой ладонью и сжимает их у меня над головой. Явно наслаждаясь властью и новоприобретённым контролем. Я пытаюсь высвободить запястья, чтобы прикоснуться вновь, но всё бесполезно. Эдвард Каллен слишком силён. И он однозначно сведущ больше моего. В том, что касается заключения сделок. Это фактически его призвание. Боже, мне не вынести, если он просто оставит меня вот так и не закончит то, что начал.

Я чувствовала нетерпение. Первобытную потребность. Прикосновения, возможно, оставляющие синяки на бёдрах. Ненависть и презрение. Желание быть вдавленной в деревянную поверхность за спиной ещё жёстче и грубее. Видела испарину на лбу и не совсем понятную эмоцию в потемневших глазах. Слышала стоны вперемешку с учащённым дыханием, свои и Каллена, и так и не смогла сказать, что он всё равно сволочь.