Kapitel 31. Wittenbergplatz
Teil 4. Ende der Reise
Teil 4. Ende der Reise
Wittenbergplatz(Виттенбергская площадь) — площадь в берлинском районе Schöneberg, входит в состав так называемого «генеральского тракта», соединяющего районы Шарлоттенбург и Кройцберг, в составе которого улицы и площади названы в честь прусских военачальников эпохи наполеоновских войн. Прямоугольная площадь получила название в 1864 году в честь битвы против французов при Виттенберге 13 января 1814 года. В центре нее находится приметный павильон станции метро «Виттенбергплац», а к юго-западной стороне площади примыкает знаменитый универмаг Kaufhaus des Westens (KaDeWe).
Ende der Reise (нем.) – конец пути, конечная остановка
Их диван в гостевой. Кэтрин на коленях. Она уже сняла блузку. У нее на губах красная помада, волосы она собирает в высокий хвост. Улыбается ему, погладив по внутренней стороне бедра, не отпускает взгляд. Как же мерцают ее глаза, как же ярко они сияют. Восхищенно. Фабиан потом долго вспоминает это ее восхищение.
Она не секс дала ему, о нет. Не просто секс. Она дала ему чувство собственной значимости. Какой же яд – и как же сладко он пил его, снова и снова кончая.
- Мой удивительный мальчик.
Она делает с ним все, что хочет. Но Фабиану кажется, будто она знает, чего на самом деле хочет он сам. Позы. Движения. Ритм. Проникновение. Сила. Эти остановки, чтобы перевести дух и ее стоны, шепот, слова... она много говорит. Много движется, но много говорит. И как невероятно качаются ее полные груди, когда садится ему на талию. Фабиану кажется, его просто разорвет от похоти.
- Терпение, мой птенчик. Уже почти, - обещает, тронув ногтем основание его... глаза Фабиана закатываются, когда он бурно кончает.
Эта ночь не кончается. У ночи нет границ, нет времени суток, а похоть, желание и страсть, это бесконечное, беспробудное «я хочу тебя» никогда не исчезает. Они не прерываются ни на еду, ни на питье. Фабиан не помнит о времени, не помнит себя, не помнит, что ей говорит. Он и ее слова последние часы не слишком-то помнит. У него кружится голова и он ощущает опьянение, глубокое, ясное, очень четкое. Оно усиливает оргазм, но ослабляет терпение, убивает в нем малейшую искорку сопротивления. Он слушается Кэтрин, пока это приносит ему удовольствие. И капризничает, как ребенок, настаивая на своем, едва лишь она пытается забрать у него это право.
Кэтрин улыбается, и ему чудится, что в этой улыбке есть что-то материнское. Гордость? На самом деле, и это он поймет лишь позже, она видит, что он попался на крючок. Что теперь скорее забудет свое имя, чем отпустит мелькающий на горизонте оргазм.
- Дай мне кончить, дай м-м-не-е!..
- Да, Фабиан. ДА!
Картинки меркнут. Там уже не секс, там уже что-то... после? Как она ведет рукой по своей груди, шее, щекам. Рукой, что вся в его... сперме. Как она облизывает пальцы, не скрывая удовольствия, и от эротичности у Фабиана перехватывает дух. Влажная ее кожа. Меняется ее запах. Лакрица такая яркая... и какие-то травы, фрукты... и ее помутненные, влажные в уголках глаза.
- М-м-м, Фаби... м-м-м, какой же ты сладкий.
Простыни смяты. Окна зашторены. Нет в комнате ничего, кроме них двоих, нет никакого права остановиться, прервать эту череду вожделений. Наверное, так проходили древнеримские оргии. Фабиан, сидя на постели с одной лишь простынью на бедрах, не может оторвать взгляд от Кэтрин. Но впервые, словно бы запретно это, словно бы не может так быть – и потому он гонит эту мысль – ее запах становится ему... неприятен? Она приближается. Он отстраняется. Она хмурится, но это быстро проходит. Она улыбается ему – с предвкушением. Берется ладонью за... и целует в щеку. Целует в шею. Целует оба соска. Фабиан запрокидывает голову. Она берет в рот его... и ему плевать на запах. На все теперь плевать.
- НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ, - заклинает он.
А потом – утро. И утром, когда он едва понимает, где находится, на Фабиана вдруг наваливается все, что было... и все, что теперь есть. Кэтрин, обнаженная, спит рядом. Вздымается ее спина. Ее одежда покоится в изножье. Лакрица, духота, ее волосы... ее смазка. Тело. Вся она. Фабиан задыхается от отвращения, толком не понимая, откуда оно пришло. Все его тело как ломит, хотя ночью казалось, столько энергии в нем никогда не было. Он едва может пошевелиться. Ему плохо. Он чувствует тошноту быстрее, чем понимает, что это она. Вскидывается с постели, сдергивает с крючка полотенце. Большое, махровое. Его рвет в него и Фабиан, согнувшись в три погибели, безнадежно шарит руками по полу. Его рвет снова. Кэтрин поднимает голову. Лицо ее совсем помято, макияж весь смазан, глаза такие темные... какие у нее страшные глаза. Он как будто не с этой женщиной был всю ночь. Он ее не узнает.
- Перебрал вчера, Фаб? Ползи к туалету.
Дельный совет. Кое-как поднявшись, Фабиан переступает злосчастные полотенца. Прижимает ладонь ко рту. Спотыкаясь, бежит в ванную. Впивается ладонями в унитаз.
Кэтрин закрывает лицо подушкой.
Когда он выгоняет ее, она сперва смеется. Не верит. Но, глянув на его обезумевшее лицо, вероятно, как-то сникает. Фабиан часто дышит и пугает ее.
- Ты что, мой мальчик? Тебе же было хорошо.
Фабиан, толком не утеревшись от рвоты, сдергивает покрывало с ее тела на постели.
- Убирайся отсюда!.. – хрипит он.
***
Это всегда начинается одинаково.
Тупой, звенящей, тихой болью – так бывает, когда задевают нервы. Морские волны накатывают пенистым остовом. Кричат чайки, заходятся в своем крике. То ближе, то дальше. То здесь, то там. Далеко. За камнями, за скалами. Острыми скалами Мэна, веками нависающими над океаном. Он пузырится, пенится, он ледяной, но как будто бурлит. Волны сменяются еще большими волнами. Обтачиваются камни, обрамленные водорослями. Заунывно рыдает ветер.
Все кошмары берут свое начало в Мэне. Потому что там, долго, слишком долго стоя на скале и глядя на все это пенящееся великолепие, Фабиан раздумывал, прыгать или нет. Стоит оно того или нет. Будет ли еще надежда, можно ли еще потерпеть, подождать... он тогда сбежал из школы, потому что вдруг стало невмоготу. Просто выворачивало наизнанку, с ним случались такие дни. И здесь, на берегу, немало времени просидев на лесной опушке у края, где сосны обрывались в океанские скалы, он думал. Как завороженный, смотрел на воду. Представлял ее. Подставлял лицо ветру. Кожа, уже раскрасневшаяся, холодная, приятно саднила. Ему нравилось это чувство, всегда нравилось. Фабиан обожал физическую боль, она облегчала душевную. Но он никогда до конца не был готов себе в этом признаться.
Кто знает, чем мог кончиться этот день? Говорят, у судьбы нет сослагательных наклонений. Фабиан ожидал, что ему позвонит Сибель, хотя знал, что она на экскурсии с классом, у них забирали телефоны. И он горько улыбался, понимая, что никто его не остановит, все может стать реальностью в считанные секунды. И он все думал, думал, думал... что будет, если поддаться этому порыву? Тишина? Брызги моря. Отсутствие боли? Мягкая, мягкая безмятежность. Конец пути.
Сибель не позвонила ему тогда.
Позвонил папа.
Фабиан даже опешил, увидев его номер на дисплее. У него затряслись руки, внезапный озноб пробил тело на этом несусветном ветру. Где-то далеко, жалобно, громко кричали чайки.
Фаб смотрел на экран, пока тот мигал, принимая вызов. Отражалось на экране графитовое небо. Шумели сосны, угрожающие, высокие. В их вершинах завывал ветер.
- Д-да?
Он ответил. Так тихо, что с трудом сам различил свой голос. Сжал ладони в кулаки, поднявшись с небольшого камня. Тело затекло от долгого сидения.
- Тревор, сынок, привет. Ты на уроке? Можешь поговорить пару минут?
Голос папы звучал так буднично... и так знакомо. У Фабиана защемило сердце. Он не видел vati уже три месяца – Facetime не в счет, это так, побочный продукт технологий, попытка вернуть утраченное. Физический контакт и реальная близость важнее любых разговоров. У Фабиана всегда ныло сердце, когда папа уезжал. Он знал, как на долго они могут расставаться.
- Н-на перемене, - еле выдавил он.
Тон отца вдруг стал строже, приметливее.
- У тебя голос дрожит, малыш.
- Нас выгнали на улицу... чертова забота о силе духа и тела... – бормотал, на ходу придумывая, Фабиан.
Сглотнул, прижав телефон ближе к себе. Повернулся лицом к океану. Приятно запекли губы.
- Лучше бы ты шел внутрь, раз замерз, - не факт, что vati поверил ему, но спорить он не стал.
- С-скоро. Что-то произошло, пап?
- Я приеду в Портленд в следующую субботу. У тебя есть планы на ту неделю?
Фабиан осекается, до крови укусив губу. Жмурится соленому ветру.
- Т-ты приедешь?
- Да. На шесть дней. У меня в графике неожиданно образовалась брешь и я бы хотел провести время с вами. Что скажешь?
Брешь. Да уж. Потом мама признается, что сказала ему, что с Фабианом что-то не так. Папа все бросил и прилетел. Фабиан тогда задумался, знает ли он на самом деле, что значит для отца. Что было бы, если бы сиганул с этой скалы на самом деле... но это потом, это ретроспективно, это спустя время. А в ту секунду, стоя на опушке, глядя на океан, он едва справляется с собственным дыханием.
Фабиан опускается на землю. Холодную, сырую землю, что уже не помнит летнего тепла – хотя сейчас едва ли середина сентября. Сжимает пальцами пару травинок, попавшиеся под руку. Больно пульсируют его виски.
- Я буду рад, - тихонько выдыхает. Пальцы дрожат и ему кажется, он уронит мобильный. Но держит на удивление крепко.
- Это отлично. Сходим в лес на выходных, зажжем костер, пока ночи еще не такие холодные? Я приеду к вам сразу из аэропорта. Скажешь Гийомке?
- Да, конечно.
- Тревор, ты странно звучишь, любимый, - чуть строже, но притом внимательнее становится папа, - все хорошо? Ты можешь сказать мне все, что угодно, помнишь?
Если бы, думает Фабиан. Низко опускает голову, больно вжав подбородок в грудину. С силой кусает губы. Борется со всхлипами.
- Неделя дерьмовая, много тестов... пап, приезжай скорее.
Он почти срывается на последней фразе, но удерживает себя. Как и тут – на краю. На самом краю. Оглянувшись, увидев силуэт скалы, мелкие камешки у ее подножья, шумный атлантический океан внизу, Фабиан вдруг подрывается на ноги, не обращая внимание на боль в голове. Пятится с опушки, с трудом делая ровные вдохи.
- Уже скоро, малыш. Подождешь меня еще немного? Я помогу с уроками, если я чем-то могу помочь. Там математика?
- Да...
- Наберешь мне в семь или восемь? Когда будешь делать домашнее задание. Посмотрим, что не выходит.
- Пап, да ладно...
- Ну, Тревор. Говорят, на примере «Порше» объяснять цифры легче.
В его голосе проскальзывает улыбка.
- Ага...
Фабиан накрывает рот ладонью. Поворачивается спиной к океану, скалам, опушке. Быстрым шагом уходит обратно на дорогу через темный лес. Смеркается. Будет дождь, наверное, все небо в тяжелых тучах.
- Ты уже идешь в класс? – приметив движение и свист ветра, зовет отец.
- Да. Позвали. Пап?
- Да, Тревви?
- Я люблю тебя.
Это так жалко. Бесконечно жалко. Даже смешно. Но Фабиан чувствует слезы на щеках и в моменте это кажется... безбрежно важным. Он нужен папе. Папа ему позвонил.
Фабиан все дальше от скал. Все дальше шум океана. Уже не слышно чаек. Уже остается только ветер.
- Я тебя тоже, сыночек, - теплеет голос vati, - совсем скоро увидимся, я обещаю.
- Тебя долго не было.
- Я знаю, - сожалеющим тоном признает он, наверняка покачав головой, - я исправлюсь. В субботу с самолета – сразу к вам. Поедем за коктейлями и в Молл. Что скажешь?
- Ч-чур два коктейля...
Эдвард мягко посмеивается его ответу. И в этом смехе для Фабиана вся... жизнь. Надежда. Как будто шанс на искупление. Как ему хочется поскорее увидеть отца. Он напугал бы его силой этого желания, если бы хоть раз так честно признался. Папа... умеет слушать. Никто не умеет слушать его – и, чаще всего , слышать, а не просто делать вид – так как папа. А как обрадуется Гийом.
- Обещаю, любимый. Два. Позвони мне вечером. Хорошего тебе завершения школьного дня.
- И тебе, vati. Пока.
Он выключает телефон. Не оглядывается назад. Кладет мобильный в карман. И бежит по лесу так быстро, с трудом разбирая дорогу, на сколько хватает сил и духа. Дважды чуть не падает, ухватившись за ствол сосны. Не переводит дыхание, боится вернуться. Бежит. Все время бежит. Пока не оказывается перед асфальтированной дорогой, что ведет обратно в город.
В тот день он не прыгнул со скалы. Папа остановил его, сам того не зная. Он приехал к ним в сентябре, хотя не собирался. Он пробыл шесть дней и они правда сходили в поход, втроем спали в обнимку в старой палатке дедушки и жарили маршмэллоу на костре. Папа и Гийом собирали дикую малину и Фабиан, приникнув к березе, наблюдал за ними. Не мог поверить, что он здесь. Что он просто мог никогда это больше не увидеть.
Приезд папы тогда спас его. Еще больше, чем звонок. Он смог убедить себя, что стоит... стоит еще попробовать. Дать себе шанс. До Рождества?.. Папа приехал бы в Портленд на Рождество, в конце концов, он бы выбил право встречать его с папой, если бы стало совсем невмоготу. Оставался еще Новый год... да, до Нового года. Фабиан дал себе время до Нового года. Если бы ничего не изменилось, не стало быть хоть каплю легче... он бы вернулся к тому обрыву.
А на Новый год папа привез домой Беллу.
* * *
Фабиан просыпается в ночи, резко сев прямо на кровати. Сбрасывает с себя одеяло с недюжинной, непонятно откуда взявшейся силой. Испуганно, загнанно, точно утром после ночи с Кэтрин.
Стучат зубы и пульсирует в висках. Он не может понять, где он, что происходит. Тьма абсолютная. Силуэтов нет. Перед глазами пелена и они жгутся. Жар, странный жар, какой-то неестественный, выжигает все изнутри. Фаб касается ладонью щек, пытается собрать себя в пространстве – кожа пылает. И странные, глубокие, низкие звуки повсюду... как из преисподней. Как хрипы?..
Он обнимает себя руками, низко опустив голову, и хрипы становятся тише. Да это он их издает!
Фабиан загнанно оглядывается вокруг, стараясь увидеть хоть что-то знакомое. Ничего не узнает. Только что он был в спальне с Кэтт, но это не та спальня и даже духу Кэтрин здесь нет. Не то. Портленд. Он стоял на краю обрыва в Портленде. Он всегда как будто будет там, на самом краю, в шаге от бездны. Как будто никогда не забудет, никогда не уйдет и, при первой же реальной возможности, вернется обратно. Он умер там?.. Все это – лишь продолжающаяся иллюзия? Атлантический ветер тогда трепал волосы, пенились волны, кричали чайки. Нет. Сейчас, в душной закрытой комнате, он точно не в Мэне. Там никогда не бывает так жарко. И эта странная постель, совсем не как дома... и одеяла, покрывала, простыни... все идеально ровно, ничего не потревожено. Подушки лежат, простыни заправлены. И только он, он, Фабиан, никак не может ничего взять в толк.
Болит голова. Тошнит?.. Озноб. Жар вперемешку с ознобом. Это что-то новое. Во рту совсем сухо. Тяжело в груди. Пижама... что это за пижама? Руки дрожат так, что он прячет их подмышки. Сжимается, как ребенок.
Надо. Просто. Переждать.
Сейчас. Станет. Легче. Сейчас отпустит.
Может, он уже умер? Прыгнул-таки? Так выглядит это избавление и тишина?.. Темная, темная тишина. Бесконечная. Душная. Пустая.
Фабиан плачет, хотя слез не чувствует. Кожа как обожженная и они плохо на ней ощутимы. Зато всхлипы перебивают дыхание – и начать задыхаться Фабиан боится больше всего иного.
Вот бы папа был здесь. Ох, если бы папа был здесь!..
Он ведет вокруг руками, отпуская себя – и стараясь хоть как-то понять, что происходит. Натыкается на что-то твердое, деревянное. И чуть выше, выше – листки, блокнот... телефон. Мобильный на тумбе у кровати вспыхивает во тьме спальни ярким светом. 02.48. Берлин, Тиргартен.
Берлин?..
Фабиан кусает губы, сжав ладони в кулаки. В синем мерцании экрана айфона видит смазанные очертания комнаты. Это его спальня. Не в Мэне, не в старой квартире папы... в доме у Тиргартена. Это их дом у Тиргартена, их квартира. Белла стелила эти простыни, они купили их в Berlin Mall. И Гийомка переставлял книжки на его полке, когда искал какую-то свою игрушку... и рамка, рамка с фотографией. Белая, на комоде. Там они все вместе в Венеции. Страшными кажутся улыбающиеся во тьме лица.
Фабиан вскакивает с постели, с трудом удержавшись на ногах. Комната плывет и он хватается за простыни, стянув их ниже. Нет больше хрипов, всхлипов, ничего. Только его тяжелое, сбитое дыхание.
Тиргартен. Берлин. Спальня. Дом. Папа.
Если он в Берлине, то папа... папа в соседней комнате. Он может до него добраться.
Фабиан не анализирует, не просчитывает, запрещает себе даже надеяться. Он просто идет. Сжав длинные рукава пижамной комнаты пальцами, не твердо, а идет. Открывает дверь дрожащей ладонью, перебарывает свой озноб. Пол мучительно ледяной, коридор бесконечный, какие тут высокие потолки... зачем им такие высокие потолки, как в роскошных склепах?
Как же тихо в квартире. Фабиан приходит к двери в мастер-спальню, оперевшись спиной о стену. Как. Же. Тут. Тихо. И что, он вот так возьмет и ввалится к нему? Сдернет с постели, скажет, я тут? Я, никчемный, страшный, рыдающий как последнее дитя, тут?.. Сколько ему лет, в конце концов? Пять? Сколько он может вот так вот жалко приползать к этой двери?.. Они устанут от него. Папа устанет. Белла. Он уже сам так от себя устал... кто бы знал, как он от себя устал!..
Фабиан аккуратно, безумно тихо заглядывает в дверную щель. Папа не закрывает дверь, он как чувствует его. И, хоть в комнате темно, у отца с Беллой нет черных штор. Фабиан видит постель. Видит, как повернувшись на бок, спиной к двери, папа держит в руках Беллу. Она меньше, теряется на его фоне, но он всегда следит, словно бы даже во сне, чтобы ей хватало одеяла. У Фабиана приятно колет у сердца – папа любит ее. Как же это прекрасно, кого-то так любить... они даже спят на одной подушке. На прикроватной тумбе автожурналы, папин айфон. Окно приоткрыто. Окно в морозных узорах. На широком проспекте нет машин.
Фабиан зажмуривается.
Ты сам хотел, мой мальчик. Ты получил то, что ты хотел.
Сладкий, сладкий мой птенчик. Как же ты кончаешь!..
Фабиан. М-м-м. Фабиан. Ну что за ретивый, непослушный мальчишка? Как я тебя сейчас накажу...
Он сползает по стене, не позволив себе тронуть ручку. Накрывает голову ладонями, вцепляется пальцами в волосы. Низко опускает голову и больше всего на свете хочет не задохнуться. Это Ende der Reise. Это конец пути. Вот теперь – точно.
Фабиан видит, как изгибается спина Кэтрин в экстазе. Видит, как будто со стороны, как он сам неистово двигается, стремясь догнать ее и урвать свой оргазм. Как вокруг все плывет, все яркое, алое, пахнет ей, лакрицей, потом... пахнет их простынями с любимым маминым кондиционером и его недавно стиранной байкой. А еще, дрожже с водкой. А еще, пьянящим, сумасшедшим, невероятным каким-то запахом Кэтрин. Потом этот запах будет приходить к нему в кошмарах.
- Пап... пап...
Фабиан зовет его и сам ненавидит себя, что зовет. Тихо, очень тихо. Он не услышит. Сейчас он не услышит, Фаб примет это и все будет нормально. Он переживет эту паническую атаку, кое-как поднимется и вернется в свою комнату. Закроет дверь. Упадет на кровать. Пролежит там до рассвета, до будильника. Встанет и пойдет в школу. Все будет хорошо. Он в Берлине, папа дома, папа спит. Все живы. Господи, все живы... все будет хорошо.
Он низко, очень низко опускает голову – она болит сильнее. Зато эта боль выключает все звуки, перебивает другую, выжигает ее. Делает терпимее. Ох, да... да!
И ровно в этот момент тяжелая рука накрывает его плечо. Фабиан резко вздергивает голову, вздрогнув всем телом. Больно кусает себя за щеку, за губы изнутри – до крови. Стальной вкус сразу заполоняет рот.
- Тревор, - папа, встревоженно наклонившись к нему, зовет Фабиана доверительно, но громче, чем нужно. Видимо, какое-то время он ему не отвечает. – Тревор, сынок, ты что? Что такое?
Он совсем сонный еще, но эту сонливость снимает как рукой. Волосы растрепаны, в чертах хмурость, волнение, боль. В футболке для сна и темных брюках, он присаживается перед ним, стараясь понять, как лучше подступиться.
Фабиан облизывает губы, совсем сухие. Чувствует кровь. Папа ее видит.
- Иди сюда, - он силой убирает его руки от лица, от шеи. Забирает себе, почти поднимает, пытаясь оценить масштаб бедствия, - что ты сделал? Ты что-то сделал? Тревор, скажи мне.
Страшно мерцают его синие глаза. Фабиан зажмуривается.
- Сынок, откуда кровь? Что случилось?
- Ничего...
- Что «ничего»? Покажи мне, – не уступает он, видит, что ран нет, видит, что Фаб не резал себя, но все еще не понимает. – Ты давно тут сидишь?
- Нет.
Vati понимает, что многого от него не добиться. Он выдыхает, убедившись в главном – что большой опасности нет, кровопотери и шоу с судорогами не будет. Ищет в себе немного спокойствия.
Фабиан ощущает дикий, жгучий, бесконечный стыд. Он просто выкашивает внутри все живое. Снова он это сделал. Снова он вот такой. Снова папа должен... снова!
- Пойдем, мой котенок, - уговаривает его vati, будто не замечая дрожи лица и грозящих прорвать оборону слез, - идем в спальню. Ты горишь, тебе нужно лечь. Ты можешь идти?
Фабиан кусает губы, кивает. Безнадежно шарит рукой по стене, стараясь отыскать что-то, на что можно опереться. Но Эдвард помогает ему сам. Придерживает, как ребенка совсем – или как дряхлого старика. Озноб становится сильнее.
- Давай-ка, Тревви. Тут недалеко.
Он обнимает его за талию, закидывает правую руку себе на плечо. Он ведет его по темной квартире, все так же бесшумной, и Фабиан судорожно всхлипывает, изо всех сил стараясь себя сдержать. Только бы не перебудить весь дом. Только бы никто больше этого не увидел.
В спальне папа садит его на кровать. Включает светильник. Фабиан сжимает ладонью простыни.
- Открой окно... пожалуйста, открой окно.
Эдвард делает, как он просит. Плотно закрывает дверь. Фаб вспоминает, как Розали сегодня закрывала эту дверь, как стояла возле нее, плакала. Просила о прощении. Черта с два ей нужно его прощение. Если бы это было какой-то ценностью.
- Сынок, иди сюда, - отец аккуратно садится на простыни рядом с ним, притягивает его, совсем не сопротивляющегося, к себе. Ему все равно, что Фабиан весь мокрый, весь в слезах, весь в холодному поту и эти кровавые подтеки... его самого от себя воротит. Но папа от него не отворачивается.
- Я отвратителен.
Его тихие бормотания Эдвард встречает с пониманием. Говорит так спокойно, что Фабиан боится невольно поверить.
- Нет, Тревви. Нет.
- Я – проблема...
- Ты моя самая большая радость, малыш, ну что ты.
Фабиан держится еще десять секунд. Касается щекой его плеча и Эдвард обнимает его, огладив у затылка. И вот тогда, вот теперь, словно бы уже можно... подпорки внутри него рушатся. Задохнувшись, запутавшись в собственном теле, Фабиан вдруг вздрагивает, зарыдав навзрыд. Затыкает себя, усмиряет, вжавшись в папину грудь, до боли сильно стиснув его плечи. Цепляется за футболку, дрожит, содрогаясь в страшных хриплых рыданиях. И давит, душит в себе эти всхлипы, стараясь быть тише.
- Мой маленький, - папа сострадательно, ничуть не помогая ему себя утихомирить, гладит его всей шириной ладони, - Фабиан, сыночек. Фаби.
- Т-ты... т-тут...
- Я тут, малыш. Конечно я тут.
- Ты тут, - как завороженный, стонет Фабиан, все повторяет, словно это что-то исправит, - ты – тут...
- Мы в Берлине, любимый. Мы дома. Все в порядке.
- Я был с ней, vati... я б-был, б-б-был с не-е-ей! – так, словно мир уже рухнул, признается Фабиан. Рыдает горше.
- С кем?
- Кэтт... К-кэтр...
- Ее здесь нет, - тут же обнимая его крепче, обещает папа. Наклоняется, целует его волосы, гладит его затылок, удерживает у спины.
Фабиан сжимается в комок, стараясь стать меньше. Забивается папе под руки, все еще кусает губы, что уже больно саднят. Привкус крови во рту никуда не исчезает.
- Я не хочу ее видеть... я не могу, я не хочу ее видеть... – причитает он, как умалишенный, задыхаясь от рыданий, - vati, папочка, пожалуйста... я не хочу...
- Здесь только я, Тревви. Чувствуешь меня? Это я.
- Я хотел... я х-х-хотел прыгнуть... в воду... глубоко, далеко... я хотел...
- Незачем, малыш, - он горячо целует его лоб, и Фабиан сжимается сильнее, - тебе жить еще очень долго и очень счастливо.
- Это был ты...
- Я?
- Т-ты, - захлебываясь слезами, Тревор выдыхает эту фразу из последних сил, - ты меня остановил... ты позвонил...
- Кому, Тревви? Когда я позвонил?
- В сентябре. Т-ты поз-звонил... ты тогда мне позвонил!..
Папа не понимает. Он искренне пытается, но это тяжело. Его разорванные мысли пока никому не подвластны, Фабиан сам их презирает.
- Я прокусил щеку или губы, я не... не знаю.
- Больно?
Он опускает голову, покачав ей. И плачет, дав себе волю, в папино плечо. Хватается за его талию, как делают лишь младенцы. Вс еще дрожит так, что не может сделать ровных вдох. Страх искрами проносится в сознании. Вот сейчас он и умрет. Вот и конец это.
Vati чувствует. Он всегда его чувствует.
- Любимый, дыши со мной, - уговаривает он, накрыв своей ладонью его, крепко сжатую, совсем белую. Кладет себе на грудь и призывает послушаться. – Давай-ка. Вдох. Ну. Чуть глубже. Вдох.
Фабиан втягивает в себя воздух, но тут же выпускает. Захлебывается, подавшись вперед. Сжимает зубы.
- Ничего, - настаивает папа, обняв его покрепче, - попробуем еще раз. Вдох. Просто вдох. Вот так, Тревви, умница. Выдох. Давай еще раз. Вдох... ничего, ничего, тише. Вдох. Выдох. Молодец, сыночек.
Он не оставляет попыток. Он подбадривает его, когда Фабиан уже готов сдаться. Слезы жгутся, они бесконечные, горло дерет от рыданий. Но ему легче. Папа действительно остается рядом. Он не отпускает его ни на миг, чего Тревор так боится. Он держит его, говорит с ним, он не торопит. И Фабиан... Фабиан все-таки делает пару ровных вдохов. Перебарывает эту канитель гипервентиляции. Наконец так неистово не дрожит.
- Ну вот, - улыбается Эдвард, поцеловав его висок, - тише, Тревви. Тише. Вот так.
Фабиан не спорит. Он делает как ему говорят. Он слушается. Под конец, уже не задыхаясь, он ощущает... облегчение. Нет перед глазами этой пелены, проступают очертания комнаты, освещенной прикроватным светильником. Открыто окно и его прохладный воздух приятен мокрой коже. Тихо на улице. Тихо в доме. Только его затихающие всхлипы еще прорываются наружу время от времени.
- Пап...
Фабиан сползает ниже, кое-как поджав руки, кладет голову ему на колени. Папа хочет подложить ему подушку, но Фабиан отказывается. Обвивает его колени обеими руками, утыкается в ткань пижамных штанов лицом. Жмурится. Не дрожит больше. Папа накрывает его плечи покрывалом. Садится на постели глубже, утягивая Фабиана за собой. И мерно, медленно, очень тепло его гладит – от затылка до копчика. Ноги. Руки. Все.
Фабиан кладет голову ровнее. Открывает глаза.
- Я не хотел тебя будить.
- Ты должен будить меня, если тебе плохо. Это правило.
- П-прости меня.
- Нет, - качает головой Эдвард, наклонившись и бережно поцеловав его щеку, совсем соленую. Фабиан поджимает губы. – Тут не может быть никаких извинений.
- Я боялся, что Б-белла...
- Белла спит, но это неважно, Тревор. Буди и ни о ком не думай.
- Я не понял, где я был, когда... я проснулся и я... не мог понять.
- Ты дома, любимый. С нами и дома.
Фабиан кивает в его колени, легко коснувшись щекой ткани пижамы. Вытирает эти слезы.
- Я хочу, чтобы это закончилось.
- Да, малыш.
- Тетя Роз сегодня... она все хотела, чтобы я ее простил...
Папа хмурится.
- Розали не должна была так к тебе вторгаться, Фабиан. Мне жаль, что я не видел.
- Она права, - чуть поежившись в его руках, отчего отец гладит его нежнее, хнычет Фабиан, - это не конец. Оно никогда не закончится. Тетя Роз, все другие... все постоянно будут мне о ней напоминать...
- Нет, Тревор. Все уже кончается. Просто пока это больно.
- Ее иск против тебя... vati... а если бы тебя сейчас не было? Я бы умер. Я был бы уже... Нет. Фатиvati я не могу так рисковать. Я не могу, я не смогу, я... vati!
Он почти выходит на второй круг. Эдвард унимает его, повернув ближе и притянув к себе, прижав к груди. Фабиан жмурится, кусая губы, уже все окровавленные. Папа останавливает его, гладит у щеки, у виска. Чуть ослабляет эту бесконечную зудящую боль в голове.
- Ничего не будет, Тревор. Я всегда буду с тобой. Даже не переживай.
- Ты не можешь знать, - грустно протягивает Фабиан. – Я порой хочу себя... я не хочу, но я думаю, что мог бы ранить.. если что-то острое или горячее...
Папа затихает.
- Тревор.
- Если тебя не будет, я боюсь, что я решусь, - плачет Фабиан, быстро произнеся эту фразу, не оставляя ее недосказанной, – Я не хочу делать себе больно. Мне страшно, что я способен. Но папа... папа...
- Всегда, когда тебе захочется, ты можешь прийти ко мне. Ты знаешь, сынок.
Он сдерживает себя, хотя ему страшно, Тревор видит. Но сам он тоже себя держит. И уже из последних сил.
- Если ты есть. А этот иск... и новые, и суды, и... это никогда не закончится, пока я буду вспоминать. Рассказывать. Отвечать. Говорить снова. Папа. Я не хочу больше вспоминать... я не хочу никому это рассказывать... папа, пожалуйста, позволь мне не рассказывать...
- Фаби, я же рядом. Это не будет так больно, как было, я тебе обещаю. Твой доктор, я...
- Нет, - хнычет Тревор, ощущая ту безысходность, от которой бежал на край обрыва, - нет... нет, нет, нет! Я хочу это забыть. Помоги мне забыть. Не заставляй меня снова нырять туда и вытаскивать... рассказывать... я хочу похоронить это все.
- Оно будет возвращаться, пока мы не поставим точку, Фабиан. Поэтому так важно поставить точку.
Он жмурится, ткнувшись в его футболку, в его грудь. Обхватывает папину ладонь обеими руками, тихонько всхлипывает. В глубине его, внутри, соревнуясь с чудовищной усталостью и этой блеклой, неясной дымкой от долгих слез зреет решимость. Зреет решение.
- Пап, я не пойду в суд.
- Сейчас ночь, малыш, сейчас не лучшее время.
- Нет. Я не пойду в суд и не буду давать показания, - выдыхает Фабиан, поджав под себя колени, - не потому что я ее боюсь и не потому, что... я просто хочу чтобы это закончилось. И оно закончится сейчас.
- Тревви, уже поздно. Все кажется страшнее ночью. Не переживай сейчас, не думай об этом.
- Я не буду думать вообще, - решает он, сморгнув последние слезы, - все. Этой ночью – все. К черту Кэтрин, я не знаю такого имени. Я забыл. Я не буду его больше вспоминать.
- Ночью точно не стоит, - соглашается Эдвард, бережно пригладив его волосы, - мы вернемся к этому разговору утром. Ты уже не дрожишь, любимый. Согрелся?
- Я серьезно, - прекрасно понимая, как жалко выглядит, но не отпуская свою затею, шепчет Фабиан.
- Хорошо.
Эдвард принимает его слова. Не оспаривает, не настаивает. Легко не будет, все и правда придется повторять утром, но сейчас... сейчас папа здесь и как будто бы ему верит. Он физически здесь. Фабиан чувствует его всем телом. И ему легче дышать.
Сколько сейчас? Три? Четыре? Темнота все такая же бесконечная. Тревор тихонько ежится в папиных руках.
- Можешь... м-можешь остаться?
Vati целует его лоб, уверенно кивнув.
- Конечно, Kätzchen. Только ложись на подушку, у тебя разболится шея.
- Там две подушки...
- Точно, - легко улыбается уголками губ папа, прекрасно понимая его намек. Предлагает ему воды, что всегда оставляет на ночь, подавая ее с прикроватной тумбы. Придерживает стакан, давая ему попить – у Фабиана дрожат пальцы, не удержать самому. А потом папа помогает Фабиану, чье тело уже порядком затекло, вернуться в изголовье постели, и правда лечь на подушку. Укрывает его одеялом.
- Папочка...
Это уже переходит всякие границы. Фабиан до боли сильно закусывает губу. Но Эдвард лишь нежнее с ним, когда так откровенно зовет его. Тут же устраивается рядом.
- Я здесь, мой мальчик.
Он ложится тут же, совсем близко. Бережно, нежно поглаживает его волосы. Тревор льнет к его руке, то и дело жмурясь. Высыхают слезы. Медленно, но верно пропадают его всхлипы. Все чуть проще. Все проще.
- Засыпай, сыночек, - доверительно уговаривает его vati, поцеловав в лоб, - все образумится.
- Д-да уж... уже через пару часов.
- У тебя жар. Я позвоню в школу, побудешь завтра дома. Так что спать можешь сколько захочешь.
- Я не чувствую температуры...
- Это к лучшему, - вздыхает Эдвард, погладив его спину, когда Фабиан поворачивается к нему лицом. Утыкается, как делал в детстве, в грудь, прижимается своими ногами к его телу. Папа накрывает их обоих одеялом. Папа гладит его, никуда не отпуская. Папа и правда остается рядом.
- Es tut mir Leid.
- Komm schon, Schatz, lass uns ins Bett gehen. (Давай, сокровище, пора спать)
- Пап, пожалуйста, не уходи.
- Хорошо, Тревви. Я здесь.
Вспыхивает и потухает экран его телефона. Три тридцать ночи. Мерно вздымается и опускается папина грудь. Фабиан слышит, как ровно бьется его сердце. Как мерно, медленно, тепло движутся руки, когда гладит его волосы. Убаюкивая. Усыпляя.
Фаб наклоняет голову, спрятавшись у его груди. Утыкается лбом под ключицу. Закрывает глаза.
Задремывает?.. Резко вздрагивает.
- Vati!
Инстинктивно хватается за папину ладонь. Тот шепотом, очень доверительно, обещает ему, что все хорошо.
- Papa ist hier, Тревви. Засыпай.
Фабиан пробует снова. Сглатывает. Закрывает глаза. Жмурится сперва, но потом расслабляется.
- Доброй ночи, мой мальчик.
Все тихо. Папа, совсем теплый, здесь. Точно как в детстве. Точно... дома. Это и есть дом?
- Доброй ночи.
Фабиан, наконец, засыпает.
* * *
Эдвард спит на боку, бережно прижав к себе Тревора. Среди его черной постели, чуть смяв одеяла, привлекает мальчика к себе – и тот не сопротивляется. Наоборот, доверчиво приникнув к руке отца, мирно, тихо дышит на середине своей подушки. Тревор касается папы всем телом, но между ними еще есть немного свободного пространства. Тихом шорохом отзывается одеяло, когда Тревор стягивает его, неосознанно придвинувшись ближе к отцу. Эдвард выдыхает в его волосы.
Они открыли окно и ветер, нещадно вторгающийся в эту спальню с ворохом снежинок, заставляет окно то и дело ударяться о стену. Не слишком громко, но приметно, глухо. Я искала Эдварда у Гийомки, я была уверена, что он там. Но окно привело меня в спальню Тревора.
Не хочу их разбудить. Фабиан так доверчиво, так трогательно льнет к папе, будто совсем малыш еще. У него выбеленное лицо и черные волосы, что спадают на лоб и теряются во мраке постели, и, хоть в чертах есть немного напряжения, он спит спокойно. Дышит ровно, держит папину ладонь на своей талии, не дрожит.
У Тревора снова была непростая ночь. Слава богу, в этот раз Эдвард был дома.
Закрываю окно. Прокравшись в комнату, стараюсь сделать все побыстрее. Половина шестого, но на улице глубокая ночь. Февраль кончился, но до света нам еще далеко. Глядя на черную постель Фабиана, на его спальню, строгую, с милыми деталями, но все же утонувшую во мраке, вижу, что далеко. Blackout шторы опущены лишь на половину, что непривычно.
Меня тоже выбивают из колеи его кошмары. Я могу представить, как Тревору больно. Я видела, как он мучает себя своими же мыслями, как прошлое то и дело нагоняет его, нападая со спины и набрасывая черный мешок на голову. Мой маленький бедный мальчик. Тебе должно стать легче. Тебе совсем скоро будет легче.
В комнате свежо, все-таки, на улице мороз. Фабиан надежно укрыт одеялом, Falke всегда в первую очередь укрывает детей. Но вот свою часть он, похоже, сбросил в изножье. Осознанно? Я не знаю. Судя по тому, как то и дело ведет ладонью по постели, стараясь нащупать это злосчастное покрывало – нет.
Я подхожу к ним, оставаясь в тени ночи. Чувствую глубокую, медовую, щемящую нежность, когда вижу их такими. Я знаю, каково это, спать с Эдвардом. Прижиматься к нему в поисках защиты и ощущать это ни с чем не сравнимое, очевидное, до боли простое... принятие. Что он никому тебя не отдаст. Ничто дурное не случится. И никто, никто не доберется до тебя, пока рука Эдварда вот так лежит на твоем теле.
В абсолютной тишине, что больше не нарушают глухие стуки форточки, я аккуратно накрываю их обоих покрывалом. Мягко опускаю его на плечи Сокола. И, не удержавшись, легко-легко целую его висок.
Falke вздыхает.
- Белл?
Он узнает меня быстрее, чем находит в пространстве. Чуть двинувшись, медленно оборачивается, хмуро вглядываясь в темноту. Присаживаюсь на уровне его глаз, облегчая задачу.
- Все хорошо, Эдвард, - глажу его лоб у линии волос, пожалев, что разбудила, - поспите.
- Сколько времени?..
- Половина шестого. Я соберу Гийомку и приготовлю завтрак. Побудь с ним.
Наш шепот никак не отражается на Треворе. Он все так же мирно спит, все так же прижав к себе папину руку. Эдвард выдыхает, боковым зрением подметив его позу. Смотрит на меня – еще сонно, но уже грустно. Хмурится сильнее. Сперва наш нелегкий разговор, потом боль Фабиана... не мало за одну ночь.
- Фаб горел ночью... я позвоню в школу попозже, пусть с Гиймом побудут дома сегодня. Ты тоже поспи.
Я сочувственно поглядываю на Тревора. В кои-то веки на своей черной подушке он выглядит... спокойным.
- Хорошо. Тогда отдыхайте, - еще раз целую его, уже мягче, в щеку. Свободной рукой Эдвард перехватывает мою ладонь, притянув к себе. Дыхание у него горячее.
- Gute Nacht.
- Gute Nacht, - шепотом отвечаю, улыбнувшись.
Тревор едва слышно что-то бормочет, тяжело выдохнув в подушку. Эдвард, возвращаясь к сыну, гладит его спину, целует волосы. Заземляет самим собой.
- Es ist alles gut, Schatz. Тише.
Фабиан ему верит. Затихает.
Я бесшумно закрываю за собой дверь.
Это послабление режима от Эдварда, привыкшего все делать по правилам – пропуск школы. Но я рада, что у мальчиков будет этот внеплановый день отдыха. И Фабиану, и Гийому он нужен. Они очень храбрые, стараются изо всех сил и, даже когда тяжело, не опускают руки. Они вливаются в новую жизнь и тянут все, что приходится тянуть, дабы ей соответствовать, с завидным упорством. Они дали шанс себе, папе и нам всем – как семье. Они ни разу нас не подводили. Им и правда стоит отдохнуть. Тем более, погода по-прежнему отравратительная.
Я прохожу мимо спальни Гийомки, там приоткрыта дверь. У него нет тех плотных штор, как у Фаба, и какой-никакой свет улицы проникает в пространство. Освещает мой силуэт.
Гийомка, нерешительно подняв голову со своей пуховой подушки, сонно вглядывается в коридор.
- Белла?
Захожу к нему. Мальчик крепче обнимает свое одеяло, совсем устало прижавшись обратно к подушке.
- Тише, малыш.
Мягко глажу его волосы и Гийом льнет к моей ладони.
- Уже утро, да? – щурится он, - надо вставать? Ну пожалуйста, пусть еще не утро...
- Сегодня можно поспать, - доверительно говорю ему, наклонившись поближе и убрав светлую прядку со лба, - папа сказал, вы не пойдете в школу. Побудете дома.
- Папа сказал? – изумляется Гийом. – И папа спит?
- Он у Фаби, да. Все будем спать.
- Это сон?..
Я подтягиваю выше его одеяло. Светло-бежевое, с контурами кубиков LEGO. У Гийома две подушки, но он всегда спит на одной, а вторую обнимает.
- Ко снам нам лучше вернуться, еще очень рано.
Он зарывается лицом в наволочку, довольно, облегченно усмехнувшись.
- Какое счастье!
Улыбаюсь, наклонившись к нему и мягко поцеловав в лоб. Гийом едва ли не мурлычет, так он рад внеплановому долгому сну. Понимаю его. Нет ничего лучше теплой постели в такое морозное мрачное утро.
- Белла.
- М-м?
Он смущенно, но уже не так сонно поглядывает на меня из-под ресниц, вывернувшись на своей подушке.
- А ты тоже пойдешь спать?
- Да, Гийомка, я собиралась.
- А может... не пойдешь?
Гийом чудо. То, как он смущается, то, как порой подбирает слова. Он стесняется и прячет своей стеснение в физике движений. Поворачивается на бок, подтянув колени к груди, и опускает голову, наблюдая за мной снизу-вверх. Совсем растрепались его пшеничные волосы.
- Посидеть с тобой? Конечно, малыш.
- Можно просто... остаться, - выдыхает, немного отодвинувшись от края постели, демонстрируя мне, что кровать у него достаточно большая, - тут много места.
- Гийомка.
- Это же сонное утро, - тихонько напоминает, немного сникая. У него такие большие, добрые синие глаза. Когда мальчику чего-то хочется, они искрятся тысячей маленьких звездочек. Даже сейчас, на грани яви и сна.
Оглядываюсь на дверь, на тихую квартиру, на закрытое окно, изрисованное морозными узорами. И на Гийома, что терпеливо, но с ощутимой надеждой ждет моего решения. Стоит ли сегодня упорствовать?
- Ладно. Подвигайся.
Он светится. Энергично закивав, быстро освобождает мне место, утянув подушку на другую сторону кровати. Подает мне вторую, чуть больше своей, помогает расправить одеяло. И, когда все приготовления наконец завершены, торопливо прижимается к моей груди. Судорожно выдыхает.
- Все хорошо, солнышко.
Он снова кивает, снова быстро. Но я чувствую, как сжимает губы.
Гийом как будто всегда боится, что я оттолкну его. Что он чересчур. Будто бы могу пристыдить или отказаться от объятий... первое время он обнимал медленно, следя за реакцией. Но после переезда делает это резко, будто так меньше шансов, что его отвергнут. Falke никогда не давал ему повода, папе он верит бесконечно. Но я... неужели я когда-то дала?
Обнимаю Гийома обеими руками, сама себе качнув головой. Наклоняюсь к нему, поцеловав светлые волосы. Мальчик затихает.
- Засыпай, малыш.
- Ты мягкая, Белла...
- Я еще и теплая, - смеюсь, погладив его по спинке.
- Да. Я люблю тебя.
- И я, Парки, - нежно отвечаю его теплому признанию, поцеловав у виска. – Давай-ка спать.
Гийом согласно мурлычет, расслабляясь в моих руках. Ему нравятся ясные объятья. Близость. Поцелуи. Ну конечно. Гийом тактильный, очень тактильный мальчик. В силу возраста и обстоятельств, с учетом, что ненавидит расставания и каждый раз стойко переживает их... Террен обнимала его так, как Эдвард? Она позволяла ему быть таким нежным? Я очень надеюсь, что да. Я хочу в это верить. Потому что Фабиана исцеляет принятие и вера, а Гийомку – нежная любовь. Это то, что ему нужно сейчас больше всего. Он лечится прикосновениями, близостью. Это – его язык любви.
- Белла, еще далеко до утра?..
- Далеко, Гийом.
Хорошо, что уходя из нашей спальни, я догадалась выключить будильники.
Второй раз просыпаюсь в начале десятого. Гийом умиротворенно, сладко спит у моей груди – будто бы за эти часы мы даже не двигались. В одеяле, как в коконе, он кажется мне абсолютно удовлетворенным жизнью. И какой же он красивый, когда так спокойно спит. Я вижу в Гийомке Эдварда. Чем старше малыш становится – тем чаще.
В комнате уже светло. Свет приглушенный, мрачноватый от туч, но он есть. Мороз держится, потому снег не идет. В квартире все еще тихо.
Я ощущаю себя выспавшейся и чудесно отдохнувшей. Не только Гийому на пользу наши объятья, кажется, мне тоже. С ним очень спокойно спать – в этом младший Каллен тоже в папу. Интересно, Фабиан и Эдвард уже проснулись?
Поворачиваюсь на спину, аккуратно отпуская Гийома. Встаю, никак его не потревожив. Останавливаюсь в коридоре – но тишина безупречна. Хорошо.
Умываюсь в нашей ванной, переодеваюсь в гардеробной, улыбнувшись зеркалу, перед которым вчера мы танцевали с Falke. Ласково глажу рукав одного из его пиджаков. Собираю волосы в пучок на затылке.
На завтрак у нас блинчики, их все любят и возражающих никогда нет. Я развожу тесто, когда еще сонный Гийомка заглядывает на кухню.
- Pfannkuchen! - восхищенно выдыхает он.
- Ага. Переодевайся и поможешь мне их пожарить, м-м?
Гийом со скоростью ветра возвращается в свою спальню, чтобы сменить пижаму на майку и шорты. Он даже успевает причесаться и умыться, вбегая на кухню во всеоружии. С восторгом маленького шефа приступает к своей задаче, ловко переворачивая маленькие блинчики.
Эдвард приходит на кухню почти в десять. Целует Гийома в макушку.
- Мой маленький кулинар, Парки.
- Белла развела тесто, - не отнимая моих лавров, улыбается Гийом, потянувшись к папе за еще одним поцелуем, - я отвечаю за жарку блинчиков.
- Ты отлично справляешься, - хвалит Эдвард, погладив его по спине. Улыбается мне, притянув к себе поближе.
- Доброе утро, Schönheit.
- Доброе, Эдвард. Вы выспались?
- Фаби еще досыпает, - он пожимает мою ладонь, переплетая наши пальцы.
- Он сегодня?..
- Кошмар, - кратко поясняет Эдвард, - я нашел его на полу под нашей дверью.
Я растерянно опускаю чашку с кофе на стол.
- Он не зашел?..
- Не зашел.
Гийом оглядывается на нас, будто почувствовав напряжение в голосе папы. Держит наготове лопатку – скоро оладьи снова переворачивать.
Эдвард вздыхает. Закрывает тему с Тревором.
- Как вы тут? – обращается скорее к Гийомке, чем ко мне.
- Все отлично.
- Понедельник еще никогда не был лучше, пап!
Эдвард чуть натянуто, но старательно усмехается. Ерошит волосы Гийома. Целует мой лоб, придержав рядом дольше, чем обычно.
- Позже, Sonne, - обещает мне.
Он выглядит отдохнувшим и более-менее расслабленным, но в глубине взгляда, я вижу, есть липкая, темная тревога.
Ничего не говорю. Просто обнимаю Эдварда крепче.
Фабиан просыпается через полчаса. Совсем сонный, приходит на кухню, наверняка ориентируясь на запах оладушек. Прямо в пижаме садится за стол – Эдвард тут же выдвигает для него стул.
- Доброе утро, сынок.
- Morgen, vati, - смущенно, тихо здоровается он. - Белла.
- Привет, Фабиан. Я сейчас положу тебе блинчиков.
Гийом, методично обмакивая кусочки оладушек в клубничный джем, смотрит на брата с непониманием.
- Ты бледный, Фаб.
- Устал, - выдыхает Фабиан, благодарно кивнув мне, когда подаю ему тарелку, - поем и пойду еще поваляюсь.
- Давай поваляемся на диване. Папа обещал две серии Spongebob Schwammkop.
Фабиан с мягким удивлением, но все еще совсем устало оглядывается на отца. Эдвард допивает свой американо, отставив чашку. Все время наблюдает за старшим сыном, но делает это ненавязчиво – и, хоть Фаб наверняка видит, он не протестует. Я тоже на него смотрю. Но, в отличие от Эдварда, опасаюсь себя выдать.
- Правда, пап? Спанчбоба?
- Все как мы любим: про море и на немецком.
После завтрака Falke и дети и правда устраиваются на диване, включив мультик. Парки приникает к папе с правой стороны, а Фабиан садится слева. Эдвард обнимает их обоих, время от времени целуя у виска. Я вижу его широкую спину и макушки мальчиков по обеим сторонам. Спанчбоб весело и оптимистично вещает о чем-то с большого жидкокристаллического экрана.
Они зовут и меня, но мне хочется дать им возможность побыть втроем. После этой долгой ночи и вчерашних приключений, кажется, это хорошая идея. Убираю на кухне, игнорируя просьбу Эдварда все оставить как есть, он займется этим сам чуть позже – но чуть позже он поедет в офис, ни к чему перед этим возвращаться к кухне. Разбираю белье, оставив пару футболок на комоде Фабиана. Немного подумав, меняю постельное – и у Гийомки, и у нас, и у Тревора.
Он заходит в комнату как раз тогда, когда застегиваю короткую молнию на наволочке подушки.
- Ты чего, Белл?..
- Забрасываю стирку. Извини, что я не спросила.
- Не надо спрашивать, спасибо, просто... я и сам могу.
- Я знаю, Тревор, - опускаю подушку обратно на изголовье постели, нежно ему улыбнувшись. – Но тебе не обязательно делать все самому. Как ты себя чувствуешь?
- Нормально.
Фабиан стоит посреди своей спальни как большой ребенок, уставший, немного растревоженный, все еще в мрачной пижаме. Лицо его пока так и остается бледным. Не знаю, спал ли жар, Эдвард проверял? Слишком много было для него вчера. Не зашел, не постучал, не разбудил... Эдвард сказал, на полу? Что значит на полу у двери? Как это вообще?..
Фаб оглядывается на дверь. Из гостиной еще слышны реплики Спанчбоба.
- Ты вчера с тетей Роз, - он вдруг закусывает губу, тяжело выдохнув, прежде чем посмотреть на меня снова, - ты говорила обо мне?
- Я не рассказывала ничего, что ты доверил мне, Фаби. Только голые факты без подробностей.
Он морщится, опустив подбородок. Смотрит как в первый раз на свою черную постель. Сама того не ведая, Роз заново вскрыла его раны.
- Зачем?..
- Она попросила рассказать о Кэтрин. Чтобы разрешить себе больше ей не помогать.
- Разрешить? Она не поверила?..
- Мы сразу знаем, что некоторые вещи – правда, Фабиан. Но иногда это непросто принять.
Он проводит пятерней по лицу, будто стараясь сбросить усталость, все это напряжение. Легко потягивает собственные волосы, убрав их с лица.
- Она была здесь вчера, ты знаешь? Просила прощения.
Я доверительно смотрю ему прямо в глаза. Тревор хмурится сильнее.
- Ты сказал ей, что прощаешь?
- Я никогда и не обижался на нее. Это сюр. Какого черта ей надо мое прощение?
- Она чувствует вину, Фабиан. Как папа, как все.
- Лучше бы все просто оставили меня в покое, - с чувство выдыхает он, сморгнув злые слезы. – Она просто пришла и все это подняла со дна, все снова... знаешь, как это больно? Я не ожидал...
Любимый мой.
- Мне так жаль, Тревви.
Он кусает губы, как ребенок. Они уже и так все искусанные. Насилу расправляет плечи.
- Не жалей меня хоть ты.
- Это сочувствие, Тревор, не жалость. Ты сильный, ты смелый, ты потрясающий. Это не жалость.
Фабиан тихо всхлипывает.
- Сколько можно воскрешать это? Я просил папу вчера, Белла, я не хочу... я не хочу снова и снова в это возвращаться.
- Скоро так и будет, солнышко.
- Нет.
Он вдруг поднимает голову. Сам подходит ко мне. Быстро – не боясь испугать. Я рада, что Фабиан больше не переживает обо мне и моих реакциях так самозабвенно. Он верит мне и его доверие – самая большая ценность, что у нас есть. Нет ничего дороже доверия от того, кто запретил себе ошибаться, верить и надеяться в столь юном возрасте. Фабиан открыт передо мной, я люблю его и я никогда, никогда его не подведу. Я так хочу, что бы он в это верил.
- Я сказал папе, Белл, и говорю тебе, - сжав мою ладонь, с чувством произносит юноша, напитавшись из неоткуда взявшейся энергией, черные глаза его пылают, - я не буду давать показания против Кэтрин. Не будет никакого суда, иска, разбирательств... я закончил эту историю. К черту все. С меня хватит.
- Фабиан...
Он шумно сглатывает, смело посмотрев мне в глаза. Хочет выглядеть смело, решительно, однозначно. Но в темном взгляде его снова серебрятся слезы. Из злости, раздражения, боли, терпения – снова пробиваются. Настоящие.
- Пожалуйста, поддержи меня.
- Фаби, мы поговорим об этом.
- Нет. Я тебя умоляю. Только ты можешь... ты можешь...
Вот теперь Фабиан плачет. Ломается. Предательские слезы, так он их зовет. Их много. И они сбивают дыхание. Я знаю, как боится Фабиан сбившегося дыхания.
- Милый, иди ко мне. Иди сюда.
Я обнимаю его, притянув к себе. Фабиан зажимается, безвольно опускаются его плечи, дрожат ладони. Он сдавленно, судорожно, тихо плачет. Он еще горячий. Растревоженный, потерянный и горячий. Секунда, две... хватается за мою талию, мои руки.
И заклинает:
- Пожалуйста! Пожалуйста, помоги мне это закончить.
Спасибо всем, кто дождался продолжения. Пожалуйста, поделитесь мнением о главе здесь или на форуме, буду рада всем обсуждениям. С весной нас!
Источник: http://robsten.ru/forum/29-3233-1
