Фанфики
Главная » Статьи » Собственные произведения

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


Иван да Марья

Иван да Марья.

 

Он почувствовал её ещё до того, как такси подъехало к небольшой заасфальтированной парковке. Любым из шести органов чувств, сердцем, душой, вибрациями воздуха вокруг, запахом прелых листьев и скорой зимы. Увидел раньше, чем мелькнул её силуэт.

Таксист остановил авто рядом с синей маздой. Одновременно со вспыхнувшими фарами мазды. И пересечением взглядов. Он коротко поблагодарил, расплатился, вышел. Не имея возможности обойти эту встречу.

Доли секунды он всматривался в до боли знакомое лицо, чтобы облизать сухие губы и, наконец, произнести:

- Здравствуй.

- Здравствуй, - голосом тихим, разрывающим его на части, на молекулы, на атомы, до ядра.

Дежурный разговор, почти нормальный, почти дружелюбный, почти как между родными людьми.

Она смотрела больше на его левую руку, нервно сжимающую плюшевую мягкость.

- Тебе надо идти, - она сделала попытку обойди его.

- Да, - звучит покорно, безысходно. Надо.

Небольшая пауза, почти театральная, почти наигранная, почти без глухого отчаяния.

- Маша, - слова вязнут, - Маша, подожди меня…

- Хорошо, - вдруг. Очень тихо. Со свистом, как снаряд. Хорошо.

- Я… я не уверен, что…

- Подожду, сколько тебе нужно.

Через час, а может вечность, пока он сидел в тишине, пытаясь в очередной раз принять осень, цветы и остановившееся время, он прошёл по аллее в своё развалившееся настоящее.

Мазда выехала с парковки, плавно набирая скорость, наглухо закрытые окна и музыка, такая же приглушенная, как и все звуки вокруг.

Он рассматривал её в профиль. Всё тот же, что и четыре года назад, десять лет, много лет… целую вечность. Светлые волосы, убранные в низкий хвост, немного вздёрнутый нос, придающий миловидность округлому лицу, и пухлая нижняя губа, словно нарушающая гармоничные черты лица. Совсем немного. Призывающая прикоснуться к этой губе, мягко, поцеловать.

Едва ли произнесённая пара фраз, тишина, приглушённая музыка и собственное сердцебиение, отдающее в голове набатом.

- Приехали, - повернула ключ зажигания, вопрошающе смотря на своего попутчика.

- Да, - он не хотел выходить из салона, и дело было не в моросящем дожде или срывающемся ветре, не в холоде, что ждёт его на улице и в жизни.

- Можно… к тебе? – не ждал ответа, знал.

- Ладно, - она слегка пожала плечами и согласно кивнула, ему на удивление, до подпрыгнувшего сердца и остановки дыхания. На время.

Пока ехал лифт, медленно и скрипуче, отмеряя этажи, он не знал, что говорить. И надо ли. Она молчала. Повернула ключ, щёлкнул замок, в руке мелькнул знакомый брелок. До боли.

Он остановился на пороге. Молча. В страхе. Та же квартира. Те же запахи. Тот же спуд тишины, отчаяния и злости. На весь мир и себя. Взаимный. Гнетущий.

Но прошёл. Среди тишины мелькало пятно светлых волос и округлого лица, рук, протягивающих тапочки, и тихое: «Проходи».

Остановился у глухо закрытой двери, на треть секунды, и прошёл на маленькую кухню, вслед за ней… Невыносимо привычно.

- Солянку? – она уже доставала керамические тарелки. Те же.

- Да, пожалуй, - глядя на салфетку. Ту же.

Лимон, каперсы, оливки. Две рюмки водки. Молча.

- Может, второе? – ничего лишнего, вопросы по существу, почти благожелательно.

- С удовольствием, - улыбнулся,  смотря на тарелку. Мясное рагу, цветные овощи. В этом она вся, ей всегда было мало «вкусно», ей было необходимо «красиво». Дольки красного перца, жёлтого, зелёного, черри, бесцветный цукини и яркая тыква.

- Как мама? – смотрела спокойно, немного отрешённо.

- Был инсульт, сейчас всё нормально.

- Я не знала, прости.

- Ничего, я тоже не сразу узнал.

- И как же она одна?

- Справилась…

- Надо было мне позвонить.

- Она постеснялась.

- Зря, - тихо, - не чужие.

Разговорились. Вдруг. Почти улыбались, почти.

- Как ты, где?

- На буровых…

- Оооо, тяжело?

- Привыкаешь, - он безразлично пожал плечами.

Не тяжело, в разы легче, чем в этом городе, в этом дворе, в этом воздухе. Он уставал до предела, до вымотанных нервных окончаний, чтобы уснуть раньше, чем упадёт на постель, чтобы позволить себе роскошь не думать, не вспоминать. Работа вахтовым методом, вдали от всего, что он знал. Он не использовал свой отпуск, как делали его коллеги,  жил на материке, в доме на одну комнату, с белыми стенами и потолком, прокуренным воздухом и воспоминаниями, пока не находил работу на время отпуска. Любую, максимально тяжёлую, чтобы не думать… Невыносимая роскошь – воспоминания.

- У тебя кто-то есть? – он удивился этому вопросу, посмотрел в глаза, на лицо, до острой боли знакомое, до холода по спине – незнакомое. Не было смысла врать. Ей врать.

- Нет. Я пытался поначалу, хотел что-то доказать, возможно, злился. Но уже давно нет, так лучше.

- Совсем? – удивлённо поднятые брови и широкие глаза, как когда-то давно.

- Маша, - как тяжело сказать «Маша», - ты представляешь, где я живу? – улыбаясь в ответ.

Не «мой дом», а «живу».

- А у тебя? – замер, не дыша.

Она промолчала, словно не слышала вопроса. Потом перевела тему на что-то нейтральное, на свою работу, учеников, инфляцию…

- Ты можешь остаться, - показалось, что улыбнулась, - тут, на диване, - глазами на маленький диванчик на кухне, где они сидели.

- Спасибо.

Очень хотелось курить, но даже когда он жил тут, он не курил в квартире, никогда. Встать и пройти на лестничную площадку? Потерпеть?

Хотелось курить и не хотелось спать. В спальне был слышен шорох, а потом стало тихо. Всё, что он хотел – это туда, к Маше, в их спальню. Как угодно, хоть в углу, но дышать с ней одним воздухом.
Вышел покурить, чтобы заглушить невыносимое желание, руки тряслись. Одна сигарета, другая.

Решение.

Он вошёл в спальню, удивился духоте, масляный калорифер работал едва ли  не на полную мощность. Она никогда не любила жару, всегда скидывала во сне одеяло и шарф на улице. Почти не думая, нажал кнопку отключения. «Угорит», – мелькнула мысль, открыл форточку и лёг рядом.

- Пожалуйста, - она повернулась к нему и закинула руку на шею, настолько привычно, что всё, что он смог – не дышать, - пожалуйста, закрой окно, мне холодно, так холодно.

Тут же закрыл, включил, прижал к себе, смотря на спящее лицо. Рот приоткрыт, дышит неровно и чаще через рот, иногда дыхание прерывается, словно спотыкается о всхлип или стон и снова через рот. Голова сырая от пота, лоб, нос, спина, но ей холодно, «так холодно».

Он прижимал её и не верил сам себе и тому, что это Маша. Его Маша.

Они жили в одном дворе, почти не замечая друг друга, но зная, кто есть кто, кивая и говоря «Салют» при встрече. Она всегда улыбалась, как маленькое лучистое солнышко, без умолку говорила, казалось, тысячи слов в минуту, перескакивая с темы на тему, и смотрела настолько открыто, что казалось, её светло-карие глаза, прозрачные, почти кошачьи, немного янтарные, с лучами по радужке, как солнце,  могут составить конкуренцию небесному светилу.

Она никогда не было худенькой, её формы были женственными уже в пятнадцать лет, когда он уходил в армию и только отмечал про себя, как быстро хорошеют соседские девочки.

После армии, уже золотой осенью, кто-то окликнул его звонким девчачьим голосом.

- Ваня? – удивлённо.

- Маша? – он смотрел на соседскую девочку, превратившуюся за два года, пока его не было, в интересную  девушку, детская пухлость ещё была на её лице и маленьких кистях рук, но весь её облик был до невыносимости женственным, зовущим. И тоненький поясок плаща, перетягивающий талию, и грудь, которая выделялась, несмотря на плотную ткань и косынку, и пухлую нижнюю губу, которую хотелось лизнуть, как эскимо.

- Как ты, как, рассказывай! – потребовала. - Отслужил? Женился? На работу устроился? В институт поступил? Как мама? Я видела её вчера… - сыпала и сыпала вопросами, а он только успевал отвечать коротко, по-военному, как привык:

- Отслужил.

- Не женился и не собираюсь.

- Поступил.

- Подрабатываю.

В течение нескольких минут он узнал, что Маша поступила в педагогический, на биологию, хотела в мед, но у неё оказалась аллергия… которая может перерасти в астму, но быстро перевелась на вечернее. Учиться ей, отличнице, было легко, а деньги им с бабушкой «ох, как нужны», и хотя бабушка ругалась, Маша устроилась на работу, в магазинчик на углу, и уже получила первую зарплату.
Она говорила и говорила, а он не хотел её отпускать ни на миг, ни на шаг. И не отпускал.

Прижимая её, спящую, к себе, он не узнавал Машу, не понимал, что эта худенькая женщина – его Маша. Длинные пальцы могли чувствовать все рёбрышки, позвоночник, тазовые косточки, он видел ключицы и, кажется, пульс, в яремной впадинке. Но раскинутые волосы, дыхание, запах, атмосфера – всё это было Машей, той, которую он хотел до неудобной боли. Он прижимал её и мечтал оказаться с ней тут, в этой постели, чтобы она не спала, а смеялась, он мечтал войти в неё и ощутить то, без чего его жизнь имела мало смысла и, как оказалось, много боли. Он хотел целовать её, ласкать, видеть безумство в её глазах, такое же отчаянное желание, он мечтал вернуть себе Машу, как когда-то мечтал её заполучить.

Поговорив с соседской девушкой, он зашёл домой, попытался что-то делать, о чём-то думать, но всё, на что его хватило – спросить у матери номер квартиры, где живёт Маша. Она ответила, недовольно.

Ваня отмахнулся, любая девушка воспринималась в штыки, как угроза, и он привык к этому, не обращал внимания.

Позвонив в дверь, он вдруг испугался, почувствовал себя глупо, не зная, что сказать. Открыла бабушка Маши и молча смотрела на соседского парня.

- Что тебе, Иван? – светлые глаза улыбнулись, по-старчески понимающе.

- А Машу можно?

- Можно или нельзя, это ты Машу спрашивай, а не меня, - засмеялась, - Машенька, - в сторону квартиры, уже смотря, как на пороге возникает Маша, в тонком трикотажном платьице, коротком, демонстрирующим стройные ножки и волнующие его формы, настолько волнующие, что он зажмурил глаза и отошёл в сторону лестницы.

- Ваня?

- Я подумал, может нам сходить куда-нибудь? – нашёлся почти сразу, тем не менее, пробегая глазами по телу, так беспардонно выставленному благодаря целомудренному домашнему платьицу, ставшему маловатым, но ещё пригодным, чтобы ходить по квартире.

- Хорошо.

Они встречались, он слушал её рассказы, любовался Машей и целовал её при каждом удобном и неудобном случае, прижимая к себе мягкое, податливое девичье тело. Вряд ли она не понимала, что делала с ним, когда тёрлась животом о его пах и отвечала на его поцелуи, путая маленькие пальцы в его русых, густых волосах.

Он привёл её домой, практически сгорая от нетерпения, не питая особых надежд, понимая, что в чужом доме она не сможет… Но жажда обладания перекрывала здравый смысл. Их поцелуи становились почти неконтролируемыми, а когда он снял с неё бюстгальтер, совсем простой, без кружевных изысков, всё его существо, разум и волю поглотило желание. Округлая грудь с темными сосками призывала его, практически приказывала взять Машу, прям тут, на диване, и, казалось, Маша не возражала. Она отвечала на его ласки, как только могла и умела, не стесняясь, без жеманства. Его рука уже нырнула под трикотажные маленькие трусики, пробегая по кудряшкам волос, когда они услышали пронзительное.

- Вооооон! Вон из моего дома, шалава!

Ваня пытался урезонить мать, сказать ей что-то, объяснить, что любит эту девушку, что он первый мужчина в её жизни, а будь он сто первым – это не имело бы для него значения. Он любит Машу, любит.

Но мать кричала прямо в пунцовые щеки девушки, что она совратила её мальчика, что она развратная девка, которой место в борделе, а не на её диване. Его девушка, его личный лучик света с пунцовыми щеками, совратила его, почти двадцатиоднолетнего мужчину, за плечами которого уже был опыт с женщинами, как правило, старше его. Он ощущал себя взрослым, опытным мужчиной рядом с Машей, но его мать не хотела ничего видеть или знать. Она кричала, пока девушка быстро выбегала из их квартиры, а за ней и Ваня.

Они молча, она плача, дошли до квартиры Маши, маленькой двушки, где она жила с бабушкой, и прошли на кухню.

- Анастасия Михайловна, - просто сказал Ваня, - я бы хотел жить тут, с Машей, а когда ей исполнится восемнадцать, через месяц, мы сразу подадим заявление.

- Вы не торопитесь? – она смотрела на заплаканную внучку и пальцы парня, который нервно крутил сигарету, пока не сломал её, и достал следующую, чтобы и её постигла та же участь.

- Нет, - ответил твёрдо, - вы можете не переживать, до восемнадцатилетия  у нас ничего не будет.

- Ну, это уж не моё дело, как решите, - ответила бабушка, - раз уж пришли жить, давайте начнём с ужина, что ли, - и улыбнулась.

Стены в двушке были словно из картона, они слышали бабушкино сопение за стеной, понимая, что она так же слышит их. Маша отвечала на поцелуи и ласки, но дальше этого не шла, а он не торопил, не хотел делать это на скрипучей кровати, со свидетелями за стеной. Перед глазами стояла мать, которая пришла через день и кричала, угрожая и извергая ненависть к его Маше. Он хотел забыть всё, и, главное, чтобы Маша забыла.

- Знаешь, я так счастлива, - прошептала Маша ему, думая, что бабушка не услышит, стоя у плиты.

- Вот и хорошо, - отозвалась Анастасия Михайловна, - давайте выпьем, у нас два повода, - подмигнула.

Через три дня после восемнадцатилетия, они подали заявление и выбрали дату свадьбы, решив, что торжество будет скромным. Сбережений было немного, подработка у Вани малооплачиваемая, пенсия бабушки, да зарплата Маши. Он порывался бросить институт, было невыносимо стыдно «сидеть на шее» его девушки и её бабушки, но Анастасия Михайловна сказала твёрдо:

- Не выдумывай, жизнь не завтра кончается, институт у тебя хороший, профессия престижная, даст бог, устроишься потом удачно, а пока и перетерпеть можно.

Немного выпив, Маша раскраснелась и счастливо поглядывала на Ваню, улыбаясь ему, иногда утыкаясь губами в плечо в рубашке, целуя незаметно ткань, отчего сердце его останавливалось, и желание пробегало по телу.

- Так дети мои, - вдруг сказала бабушка, - вы теперь взрослые, сами справитесь, а я, пожалуй, съезжу в отпуск.

- Как? Куда? – сыпала вопросами Маша.

- В Белгородскую.

- Зачем?

- Милая моя, сколько я в родных краях не была, ты поезда всегда плохо переносила, пора уже и проведать. Родных своих, тёток да братьёв, могилам поклониться, одноклассников увидеть… Деньги я давно откладывала, и на свадьбу хватит, да и вам вдвоём остаться не помешало бы.

Они остались. И в эту же ночь стали близки по-настоящему. Никогда Ваня не ощущал подобного фейерверка чувств, словно кто-то сжимал диафрагму и не отпускал. Он любил свою Машу, настолько сильно любил, что наконец-то войдя в неё, он почувствовал едва ли не опустошение, настолько сильными были его эмоции, которые лились на его солнечную девушку.

Он любил её, любил.

Он любил её и сейчас, спустя все эти годы, держа в руках уже повзрослевшую, очень худенькую женщину, он понимал, что любит её, всегда любил и всегда будет любить. Желание тёплой волной пробегало по телу, но он умел игнорировать желание, оно было не так важно, как болезненная необходимость любить свою Машу. Необходимость, которую он игнорировал всеми силами в течение  последних лет, подчиняя её невыносимой боли потери.

Утром Маша сказала, что ей не надо на работу, каникулы, и сегодня дополнительный выходной. Она растерянно и тихо ходила по квартире, всё такой же, как и оставил Иван. Аккуратный ряд цветочных горшков, любовно расписанных Машей, шторы, подшитые вручную её руками, керамические горшочки, служащие украшением кухни. В этой квартире каждый сантиметр площади был продуман и сделан с огромной любовью. Всё было точно так же… дверь во вторую комнату была так же плотно закрыта, и Иван понимал, что и там всё по-прежнему. Маша проходила, словно не видя ручки бронзового цвета, не замечая, Иван каждый раз ударялся, как  о стену холодного воздуха, рядом с дверью молочного цвета.

Стоя в спальне, она поправляла шёлковый халат, задумчиво глядя едва ли в окно, едва ли на стену. Иван не выдержал, сделал пару шагов, всего пару, встал за её спиной, провёл руками по серому шёлку, поправил светлые локоны. Он больше не мог игнорировать своё желание быть с ней, быть в ней. Целуя её шею, он сдерживал себя от излишне резких движений, боясь спугнуть, но, уложив её поперёк кровати, увидел её, лежащую под собой, почувствовал на удивление робкие прикосновения, и его уже невозможно было остановить. Он целовал и целовал, прикусывая и оставляя следы на её теле, он почти рычал, почти сходил с ума от нетерпения, проводя руками по бёдрам, по гладкой коже, выше и выше, до самых интимных мест. В какой-то момент его вожделение победило потребность вызывать ответное желание в Маше. Он впился ей губы, одновременно сдёргивая халат и входя в женщину, понимая, что она не слишком подготовлена, и это не имело для него значения.

В то же мгновение он остановился, приподнявшись на руках, смотря вниз, на распахнутый шёлк халата и её непривычно худенькое тело.

- Изменилась? – он впервые да за эти часы увидел эмоции на лице Маши.

Иван не знал, что сказать, он зажмурил глаза от того, что их жгло, он боялся, что она неверно поймёт эти непрошеные слёзы. Судорожно подбирая слова, он замер в ней. Сказать: «ты прекрасна», «красивая»? Картонные фразы, которыми он не пользовался никогда, дежурные, не для его Маши. Он сказал то единственное, что смог произнести, и что было эквивалентом всей его жизни.

- Я люблю тебя, - тихо, в губы, - я люблю тебя, Маша, я так тебя люблю.

 

Иван тихо зашёл в квартиру и улыбнулся запаху пирогов. Пару месяцев он жил тут, с Машей. Она не приглашала его, и каждое утро он опасался, что она скажет: «Всё, достаточно», но она не говорила. Он пользовался своими же ключами, которые однажды оставил, целовал на пороге свою Машу перед тем как уйти, и когда возвращался. Он даже не привёз свои вещи, заходя к матери переодеться, игнорируя её слова и взгляды.

Мать с годами то ли потеряла хватку, то ли силы, иногда казалось, что её ругань – скорее дань чему-то, какому-то образу. Иван не хотел разбираться и в этом, его волновало одно – его Маша. Он хотел вернуть её, навсегда.

- Маша, Марья, - с улыбкой зашёл в спальню и остановился, как вкопанный, влитой, закаменевший. Она стояла у окна. Ставшая вдруг ещё меньше, почти неземной, прозрачной и каменной. Он видел крупную дрожь по всему телу Маши и растрёпанные волосы.

- Маша?

Не отвечала, не повернулась, только сильней тряслась. Он схватил её, сильно, наверняка болезненно, и она стала оседать в его руках, повторяя и повторяя какой-то невнятный набор фраз, не имеющий никакого смысла. Пока не стала кричать и бить себя, царапать до потёков крови. По рукам, ногам, животу.

- Убери его, убери его, убери его из меня, - требовала Маша, пока он держал её, позволяя царапать себя. Не обращая на это внимания, потому что, наконец-то, понял, понял, что случилось.

- Маша, Маша, нет, успокойся, подумай, Маша.

- Нет! Это предательство, предательство, я не могу.

- Машенька.

- Я виновата, я виновата, а теперь предам её?!

- Ты не виновата.

- Виновата! Я виновата, я должна была пойти другой дорогой, через другой перекрёсток, я должна была держать её крепче, это я должна была умереть!

- Мааааашааа, - отчаяние в её словах, в его, в воздухе, - поверь мне, поверь, ты не виновата. Не виновата! Но и этот ребёнок не виноват… Маша, это наш ребёнок, наш, Маша, - он уговаривал, просил, умолял.

Она была непреклонна. Она не имеет права быть матерью, она не имеет права радоваться. Она не станет предавать их дочь. Никогда.

И, наконец, согласившись, он сказал:

- Да, Маша, завтра с утра мы поедем к врачу.

- И сразу?..

- Как скажешь… - боль, которая все эти годы жила в нём, росла в геометрической прогрессии, сворачивалась тугими узлами, жгла воспоминаниями, сейчас главенствовала, танцевала свой безумный танец, таращась страшными глазами и жёлтыми белками.

Заставив Машу выпить, он сидел и смотрел, как она спала, потея от жара калорифера.

Всё, что он спросил – почему она не сказала, что не предохраняется, она ответила невнятное «не подумала». Он поцеловал её, спящую, и задохнулся от боли, когда провёл рукой по плоскому животу.

Иван всегда хотел детей, но было разумно подождать, закончить институты, ему найти хорошую работу. В год, когда не стало бабушки Маши, она вдруг сама заговорила о детях, вспоминая, как тяжело они жили с бабушкой, но какой счастливой она росла, убеждая, что не так и важно, будут ли у ребёнка фирменные игрушки или одежда. Через несколько месяцев Маша забеременела, и это было счастливое время, солнечное, радостное.

Он прислушивался к каждому движение малыша и наблюдал, как хорошела его Маша. Какой необыкновенной красавицей она становилась месяц от месяца, пока на свет не появилась маленькая девочка, похожая одновременно на маму и папу, требующая к себе пристального и постоянного внимания обоих молодых родителей. Он никогда не уставал так, как в тот, первый год, но никогда не был так счастлив. И потом, когда они пошли в садик, на танцы, в кружок рисования и на подготовку к школе, он был счастлив, живя в своём мирке со своей Машей и дочкой.

Пока осенним днём ему не сообщили по телефону, сухо… Он мчался в больницу, не чувствуя ног, не понимая до конца, что произошло, и насколько это необратимо. Почему-то в этот момент он не думал о дочке, загнав эту мысль далеко за край своего сознания.

Он ворвался в палату и увидел Машу – синяк на половину лица, гипс, сухие губы, ободранные до крови.

- Пока мы держим вашу супругу на седативных препаратах, но долго это продолжаться не может… Вам следует подумать, как успокоить её, - произнёс седой врач, смотря на пока ещё до конца не осознающего мужчину.

Потом он осознал, он выл от боли и безвыходности, когда относил маленькое платьице и ботиночки, передавая их через грязно-зелёную дверь. Он готов был содрать с себя кожу, умереть сам тысячу раз, но вернуть время вспять, изменить, обнять, прижать к себе маленькую непоседу и никогда не выпускать из рук.

Потом он ходил в больницу ежедневно и видел, как угасает его Маша, как стирается в её сознании грани сегодняшнего и прошлого. Он отвёз её на могилку сразу после выписки, как только она смогла стоять на ногах хотя бы немного, и всё, что мог – это держать её.

Потом был суд, нелепый приговор, показавшийся плевком в адрес родителей, его желание убить этого мужчину с жёлтыми белками и бегающими глазами.

Потом они с Машей стали отдаляться друг от друга. Просто перестали разговаривать, они молчали сутками, неделями, месяцами, пока он не собрал вещи и не уехал на буровые вышки, сознательно идя на понижение в должности, лишь бы не вспоминать, не испытывать боли, в поисках забытья.

Он приезжал только на день рождения дочки и на день её смерти, избегая в этот день ходить на кладбище, опасаясь увидеть Машу.

Он обещал себе, что сможет жить, начнёт сначала, но жестокая правда состояла в том, что он не мог, он не мог ничего… он любил Машу, он хотел её вернуть, быть с ней. Навсегда.

Сейчас он видел, что вернуть его Машу ему не получится никогда, но он любил и эту женщину тоже. Худенькую, с тихим голосом, говорящую мало и размеренно. Не отдающуюся страстно, не набрасывающуюся на него с поцелуями в нетерпении, как это было когда-то, а осторожно целующую, словно не веря ни в него, ни в себя.

Он любил её тогда, любит сейчас и будет любить всегда.

- Утром, - прошептал, перед тем как заснуть, а пока положил руку на живот, позволяя боли ещё глубже проникнуть в себя.

Иван проснулся через пару часов, от холода, окно было настежь распахнуто, и ветер, вперемежку со снегом, гулял по спальне.

- Маша, - он подскочил моментально, подбегая к окну почти в суеверном ужасе. На дорожке из белого снега не было никаких следов, он нервно обернулся, шаря в карманах в поисках сигарет.

- Маша, что ты делаешь? – застал её, стоящую на табуретке, перед открытой дверью маленькой кладовки.

- Тут были огурцы солёные или хотя бы помидоры, где же они… - бубнила себе под нос раздражённо.

- Поехали, - он накинул на неё свою куртку, взял ключи от синей мазды, поставил Машу в сапоги на плоской каучуковой подошве и, поправив пижамные брюки, открыл перед ней входную дверь.

- Куда это ты собрался?

- Мы собрались за огурцами. Если на этих полках что-то и есть, то такое старое, что впору отравиться… пошли.

- Пошли, - она застегнула куртку, - не хватало ещё отравиться… перед завтра.

- Перед завтра, - повторил и молча захлопнул дверь.

Купив огурцы, съев почти всю банку, Маша, в конце концов, уснула, пообещав, что не уйдёт в больницу сама, без Ивана.

Он проснулся первым, глянув в окно, понял, что уже далеко после полудня.

- Маша, - легонечко толкнул, - Маша, мы опоздали.

- А? – она пододвинулась ближе и привычно обняла за шею Ивана, - нет, не опоздали, у меня ещё есть время встать на учёт, поживём пока спокойно, без нервотрёпки врачебной.

- И то верно, - и поцеловал в лоб, поправив светлые волосы.

Через несколько дней Иван увидел у подъезда мать, она сидела с огромной сумкой у ног и смотрела в землю.

- Добрый день, - сказала Маша.

- Здравствуй, здравствуй… Иван, я вещи твои принесла.

- Спасибо, - он смотрел на мать, ожидая в любой момент гневных речей, готовый развернуться и уйти.

- Раз живёшь с женой, так живи, нечего, как мальчишке, бегать туда-сюда, за рубашками да трусами, правильно я говорю, Маша?

- Правильно, - его Маша улыбнулась.

- Вот и славно, я пойду…

- Зайдёте? – спохватилась Маша, глядя поочерёдно на Ивана и на его мать.

- Нет, нет, спасибо, как-нибудь в другой раз, мне в поликлинику надо, еле-еле номерок достала к эндокринологу, - засуетилась.

В следующий раз она увидела Машу и Ивана, когда родился её внук, и второй раз – на новоселье, когда семья переехал в другой район, в квартиру большей площади.

Через пару лет Иван слушал, как его Маша говорит и говорит, произнося тысячи слов в минуты, в её светло-карих глазах отражалось солнце, тогда как она сама была солнцем для Ивана. Она, их маленький сын и его любовь к Маше.

 

Конец. 

Я не люблю подобные истории... но написала, почему-то. 

Форум. 



Источник: http://robsten.ru/forum/36-2022-1
Категория: Собственные произведения | Добавил: lonalona (22.09.2015) | Автор: lonalona
Просмотров: 355 | Комментарии: 19 | Рейтинг: 5.0/25
Всего комментариев: 191 2 »
avatar
0
19
Очень проникновенно написано! Спасибо за историю! )
avatar
0
18
Прекрасная история! Спасибо!
avatar
1
17
Им прошлось пройти через тяжелое испытание, но благодаря любви они смогли его преодолеть
Большое спасибо за историю  cvetok01
avatar
2
16
Такие сильные чувства мужчины вернули смысл жизни любимой женщины.
Спасибо. lovi06032
avatar
1
15
Спасибо...интересная история...жизненная... lovi06032
avatar
1
14
Спасибо!  fund02016
avatar
1
13
Благодарю за историю.  good lovi06032
avatar
1
12
Огромное спасибо, я еще под впечатлением от прочитанного...Совсем небольшая история , а столько эмоций вызвала. Как важно сберечь то , что имеешь, сохранить веру и надежду даже  в такой беспросветной ситуации и суметь вернуть любимой женщине смысл в жизни и любовь.
Удачи и новых встреч!
avatar
0
11
Спасибо! Здорово! За душу берет! lovi06032
avatar
0
10
Такая до боли пронзительная история!
Спасибо! cwetok02
1-10 11-19
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]