Фанфики
Главная » Статьи » Собственные произведения

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


Конкурсная работа: Право первой ночи (18+)

Категория: Оригинальные рассказы

Жанр: Романтика/Эротика

Пейринг: Фроська/Барин

Рейтинг: 18+

Саммари: Откуда пошёл тот обычай – никто уж и не помнит. Всегда он был. Чтобы в первую брачную ночь невеста не с мужем своим девство теряла, а с барином местным. А какая девка честь не сберегла – той батогов давали, чтобы другим неповадно было. А кому ж охота битой быть? Вот и блюли девки себя до свадьбы.

А одна вот не сберегла...

 

 

ПРАВО ПЕРВОЙ НОЧИ
 
Где-то в параллельной вселенной


– Но почему? Почему я должна идти вместо Лушки?

Я в шоке обводила взглядом свою семью. Нет, они не могли такое предложить. Да что там предложить – приказать. Я, конечно, знала, что в семье меня не особо любят, но чтобы настолько!

– Да ладно, с тебя не убудет, а так, хоть разок с мужиком поваляешься, – Лушка сказала это таким тоном, словно это она делала мне великое одолжение, а не наоборот. – Всё равно в старых девах куковать.

Сестра, хоть и была младше меня на два года, а переросла ещё в раннем детстве, и с тех частенько поколачивала. Да что она, даже тринадцатилетняя Парашка уже была не только выше, но и фигуристее меня. Батя меня «ласково» называл «самый мелкий поросёнок в помёте». А матушка только головой качала: «И в кого такая дохлая уродилась?»

Да, я «уродилась дохлая», и в свои восемнадцать – уже старая дева без всякой надежды на изменение этого звания. Наши деревенские мужики берут в жёны баб крепких, дородных, чтоб и в поле хорошая работница была, и по хозяйству, и детей легко рожала-выкармливала. Девушки у нас созревали рано, невестились лет в четырнадцать, а к шестнадцати все уже замуж выходили. Кроме меня. Кому такая бесполезная жена понадобится?

Но это же не значит, что я должна ложиться под барина, потому что Лушка умудрилась своё девство раньше срока потерять! Виновата – вот пускай сама батога и получает, не нужно было с Агафоном своим по сеновалам шастать. Я-то здесь причём?

– Да ты пойми, – матушка посмотрела с укоризной, – от тебя не убудет, а Лукерья от порки может ребёночка скинуть.

– Не надо было нагуливать, – пробурчала я и тут же словила подзатыльник от Нестора, старшего брата.

– Ты, Фроська, не ерепенься! – сказал батя своё веское отцовское слово. – Толку с тебя всё одно никакого, а так хоть хлеб свой не зазря есть будешь – сестру спасёшь. Отправляешься вместо Лушки без разговоров, или сама ремня отведаешь. С кумом Епифаном я договорился уже.

Развернувшись, выбежала из избы, кинулась к речке – есть там, под ивой старой, что почти на землю легла, место схоронное, никто не найдёт, хоть выплакаться в одиночестве. Потому что понимала – придётся идти и ложиться под барина, иначе меня родители со свету сживут. И почему меня в семье так не любят – не понимаю. Сколько себя помню, Лушка напроказит – а влетает мне, Лушка требует – у меня отнимают. А теперь вот – это… За что меня так?

Я ревела, свернувшись калачиком в ямке у корней ивы, мысленно проклиная и долю свою невезучую, и барина, Афанасия Еремеича, и этот дурацкий обычай, испокон веков бывший неизменной традицией в нашей земле – право первой ночи.

Откуда пошёл тот обычай – никто уж и не помнит. Всегда он был. Чтобы в первую брачную ночь невеста не с мужем своим девство теряла, а с барином местным. А какая девка честь не сберегла – той батогов давали, чтобы другим неповадно было. А кому ж охота битой быть? Вот и блюли девки себя до свадьбы. На моей памяти никого не пороли, может, в других деревнях было, у нашего барина их аж целых четыре ещё, да все поболе нашей, а и в нашей-то восемьдесят шесть дворов, тоже большая деревня считается. Так что уж больно неохота родителям, чтобы их доченька любимая такой позор приняла, первая за бог весть сколько лет. А нелюбимую не жалко, её можно и на поруганье отправить.

– Фроська, – громкий шёпот. – Фрось, я знаю, что ты здесь. Вылезай! Я ж сама не влезу уже.

Варюха, подруга моя лучшая, дочь старосты нашего, Епифана Поликарпыча. Моего бати крестница, мы с ней с детства дружим. Она хоть и младше почти на год, а меня всегда защищала, и Лушке лещей навешивала, если та меня обижала. Жаль только, что по осени замуж выскочила, теперь редко видимся, не до девичьих посиделок ей, мужнина жена.

У нас, вообще-то, свадьбы зимой играют или поздней осенью, как урожай весь соберут, люди освободятся. И только Лушке сыграют сейчас, летом. Самый покос, народ и дома почти не бывает, да тянуть тоже некуда, к осени ей пузо на нос полезет, тут уж никакой подменой позор не скроешь. Так что свадьба через три дня будет, вот тогда-то меня барину и отдадут.

Вылезла из-под ветвей старой ивы и уселась рядом с Варюхой. Да уж, сама она в наше детское убежище теперь точно не влезет, живот не позволит.

– Фрось, мне батя всё рассказал, – жарко зашептала она, обняв, насколько возможно, крепко, и прижав моё заплаканное лицо к своему плечу. – Я б этой Лушке все космы повыдергала бы. Натворила делов, а тебе отдувайся.

– Так всегда… – всхлипнула я.

– Ну, зато она ж теперь у Агафошки жить будет, вам и видеться часто не придётся, – утешала, как могла, лучшая подруга. – Узнает, каково это, не у маманьки с папанькой за пазухой жить, а со свекрухой да свёкром. Агафошка-то меньшой в семье, его отделять не будут, так что взвоет скоро Лушка от счастья такого. У Степаниды-то, сама знаешь, не забалуешься, она баба – во! – и Варька крепко сжала кулачок. – Так Лушке и надо!

А и правда. Это у Варьки Антип – старшой у родителей, ему дом отдельный на околице поставили, землю выделили, дядя Епифан кобылу с жеребёнком за Варькой дал, да свинью супоросную, а корову дойную и курочек они сами купили. И живут припеваючи, любятся, вон, к осени первенца ждут. А Лушка и сама не понимает, в какую петлю лезет.

Мне как-то сразу полегчало. Вот всегда так – знает Варюха что сказать, как утешить. А подруга совсем губами мне в ухо уткнулась и зашептала ещё тише.

– Ты, Фрось, барина-то не бойся. Добрый барин-то, да и старый уже. Ну, грудь пожамкает маленько, поцалует пару раз, так не убудет с тебя. Да и немощный он уже, как мужик-то. Девство моё нарушить сумел, ещё пару раз тыкнулся, да и всё. Ну, упало всё у него, понимаешь, даже не спустил в меня, так что малыш мой точно от Антипки.

И она погладила свой большой живот. Да уж, в этом ей повезло. Свадьбу обычно так подгадывают, чтобы девка точно от барина не понесла, кому ж байстрючонок-то в семье надобен? Вот только с Лушкиной свадьбой подгадывать никто не стал. Она только вчера родителям в позоре призналась, а сегодня уже всё и решилось. Тянуть-то нельзя, малыша можно за недоношенного выдать, коли родился месяцев через семь-восемь после свадьбы, а у Лушки второй месяц уже пошёл, дура-девка всё признаться не решалась, тянула. А расплачиваться снова мне.

Варюха, похоже, о том же подумала.

– Фрось, а у тебя краски-то когда придут?

– На той неделе, – прикинула я.

– Это хорошо. Тебе-то точно от барина понести нельзя, но, похоже, пронесёт. Хоть в этом повезло.

– Да уж. Сплошное везенье…

– Ты это… Ты, что барин подарит, родителям не отдавай! Твоё это, поняла? Лучше спрячь, а то твои заберут и Лушке отдадут! Вот мне барин колечко подарил! Красивущеее! Прям так жалко продавать было. Зато мы корову и курочек купили, и семян на посев, и ещё немного осталось, хотим ещё гусят прикупить. Так что, то, что барин подарит – твоё, поняла?

– Поняла, – вздохнула я, не особо веря, что удастся уберечь вещицу от родителей и загребущих Лушкиных рук. Все ж знают, что барин щедрый да богатый, за первую кровь всегда девке цацку драгоценную дарит. Как бы приданное получается, потому-то и не сильно народ против того обычая ропщет. Да и как роптать на то, что было испокон веков, и на века же останется?

– А знаешь, – оглядевшись, чтоб убедиться, что нас никто не подслушает, снова зашептала Варька. Она то забывалась и говорила нормальным голосом, то, как сейчас, вспоминала, что вообще-то мы секретничаем. – Я даже рада, что у меня барин был первым. Мне с ним почти и не больно было, всё ж закончилось очень быстро. А вот ежели б мой Антипка своей дубинкой меня б в первый раз порвал, да потом бы полчаса долбился, ух, я б орала бы. А барин что – поелозил маленько, да и сдулся. Почти и не заметила.

– Полчаса? – ахнула я.

– Ну, может, поменьше, – залилась краской Варюха. – Но дооолго! – и она, с довольной улыбкой потянулась, словно сытая кошка.

Везучая… Я за Варьку рада, но порой так хочется и себе такого же счастья. Только на меня из парней за все эти годы и не глянул никто. Сама слышала, как кто-то из них сказал обо мне: «Да у этой пигалицы и подержаться-то не за что!», а остальные с ним согласились. Они не знали, что я слышу, но от этого было не менее обидно.

– Ладно, пойду я, – подруга встала, держась за поясницу и опираясь на моё плечо. – Ох, уже и на земле не посидишь, не встать потом. Скорее бы на руки малыша взять, устала уже в пузе таскать. А ты, Фрось, иди домой, да помалкивай, меньше огребёшь. Исправить ничего нельзя, так что просто закрой глаза и потерпи чуток. Не ты первая, не ты последняя. Может, за это время барин ещё сильнее выстарился, и у него вообще ничего не получится? Ну, вдруг? Тогда вообще хорошо будет. Ты, главное, думай не об этом, а о том, что Лушка на другом конце села теперь жить будет. Вот это на самом деле замечательно! А остальное – пройдёт и забудется.

– Спасибо, Варюш. И правда, пойду я. Реви-не реви, ничего не изменится.

Вернулась домой. Вытерпела очередную выволочку от маменьки. К свадьбе ж нужно готовиться, дел немеряно, а я прохлаждаюсь где-то, и толку с меня никакого, и в кого я только такая уродилась… в общем, ничего особо нового я не услышала. И утешалась словами Варюхи, что нужно потерпеть немного, и Лушки рядом уже не будет.

Три дня пролетели, как в тумане. Я вскакивала чуть свет и падала на свой топчанчик заполночь. И готовила, готовила, готовила! Это ж виданое ли дело – свадьбу за три дня справить! Батя барашка заколол, половину кур зарезал. Нестор с друзьями сколачивал столы и лавки, чтобы было, куда гостей усадить. Мы с маманькой, Парашкой да бабушкой Пелагеей готовили, жарили, пекли, крошили, лепила. Даже Макарку, младшего брата, гоняли то за водой, то ещё за чем.

И только барыня Лукерья изображала умирающую и в приготовлениях участия не принимала. А чего уж такого-то страшного в беременности той? Дело-то житейское. Ну, проблюётся баба поутру пару раз, да и всё, работать бежит. А Лушка целыми днями валялась, ножки задрав, страдалица. А маманька ей то компотику кисленького, то сушек приносила. А то, что неделю назад, пока не призналась, эта умирающая носилась, как кобыла – это маманькой уже забылось. Даже Парашка, вечная Лушкина подпевала, и то разок вызверилась на сестру, когда маманька послала её в погреб за мочёными яблоками для болезной. За что и огребла подзатыльник. А я, по совету Варьки, молчала, зато и не влетело больше ни разу.

День свадьбы наступил и пролетел, как одно мгновение. То есть, он тянулся долго, учитывая, что я с утра была на ногах, накрывала на столы, расставленные под деревьями в саду, потом помогала обряжать невесту, участвовала в выкупе, а пока молодые ездили в церковь, продолжала что-то готовить, греть, носить к столам. Потом подносила, подавала, мыла, снова грела и разносила. И к концу дня уже едва держалась на ногах. К счастью, незадолго до окончания торжества меня отпустили мыться и переодеваться – не могла же я приехать к барину потной растрёпой.

Потом наступил особый момент – староста, Епифан Поликарпыч, Варюхин батя, подъехал к воротам на украшенном цветами возке и громко крикнул:

– Пора!

Невесту, с шутками и прибаутками, а кто и со слезами, проводили в возок, и староста погнал лошадь в сторону барской усадьбы, до которой было около десяти вёрст. А гости остались праздновать дальше. Подумаешь, невесту увезли. Вот если бы выпивку увезли – это да, а без невесты не хуже пьётся.

Я ничего этого не видела, хотя прекрасно знала, как оканчиваются все наши свадьбы. В тот момент, когда невеста садилась в возок, я, держа в руке надкушенный пирожок, дремала, прислонившись к стволу дерева, за околицей, возле дороги, ведущей к барской усадьбе. В другой руке у меня был узелок с пирожками с луком и яйцами – бабушка Пелагея сунула, а то у меня за весь день во рту маковой росинки не было. Но спать хотелось ещё больше, так что я так бы и уснула с недожёванным пирожком за щекой, если бы вскоре не услышала топот лошади и скрип плохо смазанного колеса.

Открыв глаза, обнаружила рядом возок, из которого выбиралась недовольная Лушка.

– Так, держи, – стянув свадебный головной убор, велела она мне. – Да поторопись. Меня Агафонушка, поди, заждался уже.

– Какой Агафонушка, – нахмурился староста. – Тебе там сейчас появляться нельзя. Или ты хочешь, чтобы кто-нибудь про подмену узнал?

– И что мне теперь, всю ночь тут сидеть? – заныла сестрица.

– Иди ты в баню! – от души высказалась я.

– Что?! – не привыкшая к тому, что я разговариваю с ней таким тоном, взбеленилась Лушка. – Да я тебя сейчас!.. Да от тебя места мокрого не останется!

– А ну цыц! – прикрикнул на неё Епифан Поликарпыч, и сестрица тут же заткнулась. – Ишь, разошлась! Надо будет – и посидишь. Тебя б выдрать, как козу Сидорову, за то, подо что ты сестру подставила. Ну, ничего, Степанида с тобой валандаться не будет, как твои родители, быстро научит других уважать.

Лушка, разинув рот, таращилась на старосту, не в силах что-то сказать. А у меня как-то всю злость на неё как рукой сняло. Тётка Степанида, мать Агафона, всю свою семью держала в кулаке и страхе божьем. Угораздило ж сестрицу заполучить её в свекрухи.

– В баню нашу, говорю, иди, – уже более дружелюбно повторила я. – Маманька тебе туда перину отнесла и еды. Там и переночуешь, только иди огородами, чтобы никто не увидел.

– А на заре – здесь будь, как штык, а то сам тебе батогов дам, поняла? – сурово нахмурился на неё староста, Лушка испуганно закивала, а потом ломанулась по подлеску в сторону деревни. А я залезла в возок, и мы поехали к барину, отдавать ему моё девство.

Ехали долго. Я давно сняла свадебный головной убор Лушки, который её украшал, а на мне смотрелся, как на корове седло. Прикончила пирожки, поделившись с дядей Епифаном. И сейчас дремала, свернувшись калачиком на жёстком сиденье.
Разбудил меня чей-то голос.

– Епифан, ты, что ли? И чего на ночь глядя? А кто это с тобой?

– Дык… Невесту привёз, Тит Спиридоныч. Дочку Селивана Телушкина. Барину нашему для первой ночи.

Я поднялась с сидения и увидела барского управляющего, которого видела у нас в деревне пару раз в году. Мужик преклонных лет, главной отличительной чертой которого были пышные усы, переходящие в не менее пышные бакенбарды, удивлённо смотрел на меня. Я подняла со дна возка упавший туда Лушкин убор и показала ему, мол, да, невеста.

– А чего это летом-то? Всегда ж зимой да осенью.

– Дык это… Кто ж их, молодых, разберёт? Не терпелось, видать.

– Не терпелось им… Что ж с тобой теперь делать-то, девонька? Гость у Афанасия Еремеича, дорогой гость, занят наш барин.

– Тогда… может, мы поедем? – робко предложила я. – Не будем мешать барину.

– Куда ж это «поедем»? А обычай? Нееет, нарушать нельзя! Пойдём-ка, девонька, доложу о тебе. А ты Епифан, обожди тута. Только ждать, боюсь, долго придётся, занят батюшка наш гостем, очень занят. Да и нездоровится ему сильно, какие девки, прости господи… – это он бормотал уже себе под нос, ведя меня к барскому дому, показавшемуся мне огромным. На улице уже стемнело, большинство окон огромной, на мой взгляд, трёхэтажной усадьбы, были тёмными, светилось лишь три больших окна в левом крыле.

Заведя меня в огромную прихожую, которую освещали лишь две тусклые свечи, почти не позволяя что-то рассмотреть, управляющий взял одну из них и провёл меня по лестнице на второй этаж, потом завёл в одну из комнат, где и оставил со свечой и напутствием:

– Ты это… подготовься, что ли. И жди. Афанасий Еремеич придёт, когда сможет. – И ушёл, бормоча себе под нос: – Если сможет…

Я огляделась. Комната была размером с половину нашей избы. Посредине стояла огромная кровать, на ней, наверное, мы бы уместились всей семьёй, если бы прижались поплотнее друг к другу. На полу лежал ковёр с узорами, на стенах были полоски и мелкие цветочки. Мебель была странная, непривычная. Вся резная, с разными завитушками и гнутыми ножками. На одной из стен я увидела большое зеркало, подошла, вгляделась. Прежде мне не доводилось видеть себя во весь рост, дома было только маленькое зеркальце, в которое можно было разглядеть своё лицо лишь по частям.

Из зеркала на меня смотрела невысокая, худенькая, бледная девушка в красном сарафане поверх белой, с вышитыми рукавами, рубашке, русая коса, переброшенная через плечо и доходившая до пояса, уже расплелась до половины, поскольку ленты, чтобы вплести в неё, в бане, среди вещей, для меня припасённых, не оказалось, а бежать за ней в дом было нельзя – увидят. Непокорные пряди выбились из косы и обрамляли худенькое большеглазое перепуганное лицо. Не желая больше смотреть на себя, так не похожую на наших признанных деревенских красавиц, крепких, высоких, статных, с полной грудью и румянцем на круглых щеках, я отвернулась от зеркала и вновь взглянула на кровать.

Управляющий сказал – подготовиться и ждать. Вздохнув, я сняла лапти, размотала онучи и привычно сложила их возле двери. Потом сняла сарафан, подумав, и нарядную рубаху тоже, оставшись в простенькой нижней рубашке без рукавов, едва доходящей до колен. Огляделась в поисках стула, на котором можно посидеть и подождать. Снова взглянула на кровать. Хоть бы объяснил кто-нибудь, что дальше-то? И почему я Варьку не расспросила подробнее обо всём, что и как? Хотя, ей, наверное, ждать не пришлось.

Забралась на кровать – мягкая! Я на такой никогда не лежала. И одеяло такое приятное, гладкое, лёгкое! Эх, вот бы поспать на такой. Только обычно барин своё дело делал и сразу девку выставлял, вручив подарок драгоценный. Так что поспать не удастся, да я и сама не захочу после того, как он… как там Варюха говорила? Поелозит.

Бррр… Надо другим её советом воспользоваться. Глаза закрыть. А так как барина я вообще никогда в жизни не видела, можно представлять на его месте кого угодно. Только вот кого? Из нашей деревни, может? Не-ет, точно нет. Лучше буду какого-нибудь принца представлять из сказки, да, точно. Бабушка в детстве сказки рассказывала про принцесс и прекрасных принцев, вот и буду одного представлять. Правда, в сказках кроме как «прекрасный» ничего о них не сказано. И я даже не представляю, какое у такого принца может быть лицо.

В это время в коридоре раздались шаги, явно идущие к моей двери. Отбросив свои размышления о внешности принца, я рухнула спиной на кровать, вытянула руки вдоль тела, сжала кулаки и крепко зажмурилась. Вообще никого представлять не буду. А то так ещё хуже.

Едва слышно скрипнула дверь, шаги стали тише – ковёр же, – но ближе, сквозь закрытые веки я почувствовала, что свет стал ярче – барин явно принёс с собой ещё свечу, а то и не одну. Я продолжала лежать и напряжённо ждать. Что там Варька ещё говорила? Грудь пожамкает? Было б там что жамкать-то. Поцелует пару раз? Тут же крепко сжала губы, мысль о поцелуях старика показалась даже более отвратительной, чем то, что сейчас он заберёт моё девство. А как это происходит, я прекрасно знала, нельзя жить в деревне и не знать, да и подруга рассказала в подробностях. Но поцелуи всё равно казались гаже.

Барин стоял и молчал, наверное, рассматривая меня. Боженька, пускай я ему не понравлюсь! Пускай у него не встанет. У меня ведь даже подержаться не за что, я же тощая и мелкая. И бледная. И волосы у меня русые, а не белокурые, как у Лушки. Пусть барин выгонит меня, пусть скажет, что я уродина, ну, пожалуйста!

– Почему ты закрыла глаза?

Этот вопрос прервал мои мысленные метания, и я от неожиданности ответила честно:

– Я не хочу на вас смотреть.

Ой, дура, ой, ляпнула! Кто ж такое барину-то говорит? Ой, что сейчас будет? Ой, мамочки, теперь точно батога получу. Но, на моё удивление, барин не разозлился, он, похоже, развеселился.

– А если я потушу свечи, ты откроешь глаза?

Подумав, кивнула. Жмуриться постоянно было неудобно, а в темноте я и правда ничего толком не увижу. Поэтому я истовее закивала, и вскоре почувствовала, что свет исчез. Осторожно приоткрыв один глаз, я с трудом различила очертания большой фигуры, стоящей возле кровати, впрочем, мне мало кто из взрослых не казался большим, а тут я ещё и лежала. Кроме этого, в свете молодой луны, не было видно ничего, так что я смело открыла оба глаза. Ладно, барин, я готова. Наверное… Елозь поскорее, да пойду я уже.

Барин зашевелился, что-то сделал, и послышался шорох падающей одежды. Наверное, разделся. Ой, мамочки! Голый барин – это вдвойне страшнее. Хорошо, что я этого не вижу. А он присел на край кровати и, протянув руку, прикоснулся к моей щеке. Я дёрнулась, напряглась и снова зажмурилась. Пусть ничего не видно, с закрытыми глазами всё равно не так страшно.

– Какое чудо, – бормотал барин. – Какой чудесный подарок. Ты похожа на фарфоровую статуэтку. Как тебя зовут, девочка?

Я задумалась, на кого же это я похожа, и хорошо это или плохо, судя по восхищённому голосу барина – хорошо. И, думая об этом, чуть не проговорилась.

– Ефрос… Лукерья, – тут же исправилась я.

Конечно, мы никогда не встретимся боле, и имя моё барин вряд ли вспомнит, но наш батюшка каждые три месяца подаёт управляющему докладную, кого он за это время крестил, кого венчал, а кого отпевал. И ходили слухи, что и барин те списки частенько просматривает. Будь дело зимой – я затерялась бы среди других невест. Меня даже дядя Епифан управляющему по имени не назвал. Но вдруг я назвалась бы настоящим именем, а барин увидел бы, что единственная свадьба летом была не у Ефросиньи, а у Лукерьи Телушкиной, и тогда наш обман точно раскрылся бы.

Лушка получит батогов, а я… Страшно подумать, как разозлятся родители, да и девство моё пропадёт почём зря. Нет, нужно быть внимательнее, не проговориться.

А барин тем временем продолжал гладить мою щёку, потом перебрался на подбородок, прошёлся пальцем по губам, носу, брови. Он то ли пытался «увидеть» меня на ощупь, то ли ласкал так, не знаю. Но отвращения эти прикосновения точно не вызывали. Наверное, потому, что я не видела того, кто меня трогает. Варюха, спасибо за совет. Может, всё будет не так и страшно.

Я потихоньку расслабилась, кулаки разжались, глаза уже не были крепко зажмурены, просто прикрыты. А барин продолжал гладить меня, едва касаясь и бормоча.

– Лукерьюшка. Маленькое чудо. Кожа, как шёлк, – его пальцы спустились ниже, и погладили шею, плечо, спустились по руке до локтя, чуть пощекотали впадинку под ним, потом вновь вернулись к плечу, ключице. Скользнули вдоль выреза рубашки, спустили одну лямку с плеча.

Было странно, стыдно и… приятно. Пальцы не делали больно, они не были настойчивыми или грубыми, не хватали, не лезли, куда нельзя. Они просто гладили, они… ласкали. По словам Варюхи, барин не утруждал себя ласками. Пощупал, да, но для себя, а не чтобы сделать приятное, потом задрал рубаху, навалился сверху, быстренько сделал, что мог, а мог он немного, и всё, отпустил. А меня барин ласкает медленно, нежно, словно ему доставляет огромное удовольствие само прикосновение ко мне. Непонятно, но… так приятно!

Новое прикосновение к плечу, и я не сразу поняла, что это уже не пальцы, а губы. Пальцы делали другую работу – аккуратно спустив и вторую лямку, они медленно стягивали вниз мою рубашку, а вот губы… Они творили что-то удивительное, покрывая легчайшими поцелуями то, что открывала сползающая рубашка, заставляя странные щекотные мурашки бегать по коже.

Рубашка спустилась ниже, и лёгкая прохлада коснулась груди, заставив её напрячься, а соски сжаться. Или это не прохлада, а прикосновения губ барина, которые обцеловывали груди, то приближаясь к соскам, то удаляясь, заставляя меня нетерпеливо ёрзать в ожидании… сама не знаю, чего.

Прежде я не раз наблюдала, как парни хватали девок пятернёй за грудь, девки взвизгивали и отталкивали парней, но как-то неубедительно. Словно возражали только потому, что так принято, а самим им нравится. И улыбались они при этом так завлекательно. А я понять не могла, что за удовольствие в том, что кто-то хватает тебя за грудь и… жамкает. Наверное, что-то в этом было, только меня ж никто не хватал, по мнению парней – не за что было, так что понять, какая в этом радость, мне было не суждено. Ну, грудь и грудь, что за неё схватить, что за ногу, мне казалось, что всё равно, чувства те же, мясо – оно и есть мясо.

А оказалось, что нет. Теперь, когда барин касался моей груди, я вдруг поняла, что она, оказывается, не только чтобы детей кормить, и чтобы парни хватали, оказывается, прикосновение к ней невероятно приятно. И когда губы барина обхватили мой сосок и стали его легонько посасывать, я взвизгнула и выгнулась, потому что меня вдруг прострелило неиспытанным прежде сладким удовольствием. Оно затмевало мой разум, заставляло тело ёрзать и выгибаться, а руки – схватить барина за голову и стараться крепче прижать его к моей груди.

Довольно хмыкнув, барин выпустил мой сосок, подув на него на прощание и заставив меня застонать от разочарования, и тут же занялся вторым, а первым занялись его пальцы, нежно обхватив грудь, чуть сжимая и теребя требующий ласки сосок. Меня бросало то в жар, то в холод, низ живота наливался странной горячей тяжестью, почти болью, непонятной, непривычной, что-то требующей. Я не понимала, что мне нужно, но барин, похоже, прекрасно это знал.

Его рука скользнула вниз, обхватила моё колено и отвела его вверх и в сторону, заставив ногу согнуться. Потом, пока язык и губы продолжали попеременно ласкать то один мой сосок, то другой, пальцы барина прокрались вверх по внутренней стороне ляжки, задирая подол рубахи и оставляя на чувствительной коже обжигающий след, пока не прикоснулись к тому, чего никто никогда не касался, к жаркому и стыдному, к тому, что встретило эти пальцы с восторгом и облегчением.

Да! Да, именно там мне и нужны прикосновения, да, только они могут облегчить эту непонятную, горячую и тянущую боль внизу живота. Пальцы, словно услышав мою немую просьбу, начали играть там, ощупывать, исследовать, гладить, облегчая боль, и в то же время, заставляя её расти. Я уже ничего не понимала, ёрзала по кровати и стонала всё громче, причитая «пожалуйста, пожалуйста», даже не понимая, о чём я вообще прошу. Наверное, как-то унять эту странную боль.

– Такая чувственная, такая отзывчивая, – восторженно бормотал барин, зубами стягивая мою рубаху всё ниже, и при этом, задирая её снизу всё выше, пока она не оказалась скомканной где-то у меня на животе.

Я даже не осознала, как и когда барин оказался надо мной, разместившись между моих, уже широко раскинутых ног, и лишь чувствовала его губы, его умелые пальцы, творящие чудеса с тем потайным местечком у меня между ног, о котором я прежде и не думала даже. Но в какой-то момент пальцы заменило нечто большее, оно, толстое, крепкое и горячее, начало проталкиваться в меня, заставив испуганно напрячься. Я знала, что должно произойти, но не думала, что это окажется таким большим. Мамочки, он же меня разорвёт!

– Такая МОЯ! – выкрикнул барин и резко толкнулся вперёд, внутрь, в меня, сразу войдя невероятно глубоко, заставив закричать от боли и попытаться оттолкнуть, спихнуть того, кто неожиданно сделал мне так больно.

Но лямки рубашки, оказавшиеся где-то возле моих локтей, словно бы спеленали меня, прижали руки к бокам, и я беспомощно трепыхалась, не в состоянии что-то сделать. Я попыталась отползти, слезть с этой штуковины, которая находилась внутри меня, потому что это было больно и… неправильно! Но сильные руки обхватили меня и удержали на месте, не позволяя двигаться.

– Тише, тише, маленькая, не дёргайся, ты сделаешь себе ещё больнее, – тихий голос пробился сквозь пелену боли, заставил прислушаться и замереть.

– Больно, – всхлипнув, пожаловалась я.

– Я, знаю, Лукерьюшка, я знаю. Но я даже и подумать не мог, что ты – девственница. Прости, я бы действовал осторожнее, но ты была такой отзывчивой, что я мог подумать?

– Выньте его, – робко попросила я.

Непонятно, почему он удивляется, ему ж все девушки непорченными достаются.

– Нет, маленькая, если я сейчас шевельнусь, то сорвусь. Потерпи немного, боль сейчас пройдёт.

Я покорно лежала и всхлипывала, а барин сцеловывал слёзы с моих щёк, потом коснулся дрожащих губ, потёрся о них своими губами, лизнул, снов потёрся, прихватил нижнюю губу, чуть прикусил, а потом вдруг припал к моим губам крепким поцелуем. Сначала я просто растерялась, не зная, как реагировать и что делать, но губы барина были таким… не знаю, как назвать, но то, что они делали с моими губами, заставляло забыть даже про боль там, внизу. Она, кстати, потихоньку стихала, барин сказал правду. Да и знала я, что первый раз всегда больно, просто не думала, что так сильно. И что у барина такой большой окажется. Божечки, какой же тогда у Варькиного Антипки-то, если она у барина и не заметила почти? С полено, что ли?

Боль почти стихла, оставив лишь неприятное чувство распирания. И, словно поняв это, барин начал медленно вынимать из меня свою штуку. Я ойкнула – снова стало больно, хотя и не так сильно, но он же вынимал, значит, скоро мне станет легче. Я постаралась расслабиться, дожидаясь, когда всё прекратится, но тут барин остановился, а потом начал двигаться обратно в меня.

– Ээээ… – всё, что смогла выговорить, вложив в голос всё испытываемое непонимание и возмущение.

– Тише, маленькая, тише, потерпи, скоро станет легче, обещаю.

Ну, если обещает… Я вдохнула поглубже и приготовилась терпеть. Как там Варька говорила? Поелозил маленько и сдулся? Ладно, маленько я вытерплю.

Маленько прошло. И ещё маленько. И ещё, а барин продолжал двигаться так, словно не собирался останавливаться до самого утра. Варька, я тебя прибью!

Но в одном барин не солгал – боль потихоньку отступала. Пока ещё оставалось чувство распирания, правда, уже не такое ужасное, привыкла, я что ли? Но боли уже не было. Зато губы, целующие меня – это было тааак приятно! Всегда удивлялась, что в этом люди находят, противно же наверное, и слюняво. А вот барин целовался не слюняво. И совсем-совсем не противно. Только чуть щекотно от усов. И эти поцелуи даже немного примиряли меня с тем, что творилось там, внизу.

А барин всё двигался и двигался. И в какой-то момент я вдруг поняла, что мне не только от поцелуев приятно, но и внизу, как ни удивительно, тоже. Боль прошла, а эти движения вдруг стали вызывать странное чувство. Снова низ живота стал наливаться теплом, требуя облегчения, только непонятно – какого. В прошлый раз легче стало от пальцев барина там, но потом всё испортила эта его здоровенная штуковина. А теперь… Не знаю, не понимаю, но вдруг осознала, что снова ёрзаю, и почему-то даже двигаюсь навстречу движениям барина.

– Да! Да, моя хорошая, – сразу заметив, что происходит, стал подбадривать меня барин. – Я знаю, ты сможешь. Давай же, маленькая, ну?

Я не понимала, чего он от меня хочет, я вообще мало что понимала, но этот жаркий шёпот прямо мне в губы словно бы заставил жар в моём теле сильнее накатывать волнами, усилил горячую боль внизу живота, ничего общего не имеющую с болью от первого проникновения, заставляя меня двигаться всё быстрее в поисках чего-то, какого-то освобождения, что у меня никак не получалось.

– Не могу, – всхлипнула я от разочарования.

– Сможешь! Я знаю, ты сможешь, я это чувствую! Давай же, маленькая, постарайся.

Его рука скользнула между нашими телами и вновь стала ласкать меня там, губы прильнули к соску, и я уже не понимала, где нахожусь, что делаю, моё тело плавилось и напрягалось в погоне за чем-то недостижимым, я стонала в голос и билась, резко двигаясь навстречу сильным, быстрым движениям барина. И в какой-то момент его пальцы надавили куда-то, и в меня словно ударила молния, заставив всю ту скрученную напряжением боль в моём теле превратиться и невероятное удовольствие, слаще которого не бывает на свете, поглотившее меня целиком, окунувшее в радугу и оставившее обессиленной и невероятно счастливой. В тот же миг я услышала рычание барина, почувствовала, как он напрягся, а потом внезапно расслабился и рухнул на меня, придавив к постели, а внизу, там, где мы были соединены, в меня выплеснулась горячая жидкость.

«Раздавит!» – было моей первой мыслью, но барин, словно услышав, скатился с меня, и тут же прижал к себе, целуя в макушку.

«Ну, вот и всё, девство отдала, можно уходить», – вторая мысль, и даже непонятно, облегчение в ней было или разочарование. Потому что то, что я почувствовала в конце, было... было... это было так невероятно, так приятно, так чудесно, что хотелось плакать.

«Варька, почему ты меня обманула?» – вынырнула следующая мысль. Да, поначалу было больно, очень больно, но потом, то, невероятное...

– Лукерьюшка, чудо моё маленькое, – зашептал барин, прерывая мои мысли. – Какая же ты чувственная, отзывчивая, искренняя. Откуда ж ты взялась такая, солнышко моё?

– Из Малой Ольховки, – честно ответила я.

– Из Малой Ольховки, – повторил барин, тихо рассмеявшись мне в волосы. – Да, в Малой Ольховке я уж точно не искал. Знал бы, что там меня ждёт такое вот маленькое чудо, я бы раньше... Ну, это теперь уже не важно, я тебя нашёл, остальное – ерунда.

Я мало что поняла из его слов, но почему-то стало так приятно. Похоже, то, что я такая мелкая и тощая, барину как раз нравится, иначе, почему он говорит «маленькая» с таким восхищением и нежностью? То, что всю жизнь было моим самым главным недостатком, для него оказалось чем-то, что делало меня почти красавицей. Может, у них, у бар, всё иначе, может, родись я в барской семье, не считалась бы чуть ли не уродиной? Но это уже неважно, я дочь Селивана Телушкина из деревни Малая Ольховка, а значит, всегда буду дохлятиной и самым мелким поросёнком в помёте.

И никогда не быть мне ничьей женой, никогда глаза мои не загорятся восторгом, как у Варьки, когда она говорит о своём Антипке, не буду я вынашивать дитя, ворча, что тяжко, и спина болит, а сама украдкой гладить живот, нежно улыбаясь. Останется у меня только эта ночь. Хотя бы не помру старой девой, так и не узнав, каково это – быть с мужиком, не догадываясь, каким это может быть удовольствием. Спасибо Лушке, теперь я это знаю.

Вздохнув, попыталась встать, но была лишь крепче притиснута к груди барина.

– Куда ты, душа моя?

– Домой.

– Нет-нет, я не могу тебя отпустить. Только не теперь, когда, наконец-то, нашёл. Если бы это не был твой первый раз, я бы не остановился до самого утра, я просто не могу оторваться от тебя, чудо моё маленькое. Но у тебя, наверное, всё болит сейчас, да?

– Болит, – кивнула я в растерянности.

Ещё раз? Раньше такого никогда не было, все сразу уходили. Хотя... с чего я взяла, что все? Да, шептались бабы молодые, только много ли им веры? Вон, даже Варька набрехала про барина – и старый-то он, и немощный.

Ну, старый – это да, это всем известно, тут не сбрехала, но... пусть старый, но не старик! Вон, какой сильный, крепкий, неутомимый. И ласковый какой, заботливый. Всё же хорошо, что глаза закрыла, вполне сейчас могу представлять, что рядом со мной не старик вовсе, а мужик молодой да пригожий. И запах не старый совсем. Я, конечно, не то чтобы много стариков нюхала, только дедуньку, пока жив был, обнимала. Он мягонький такой был, и пах табаком и... не знаю, старичком он пах. А от барина приятно пахнет, но баре, они ж другие, даже пахнут по-другому. И ещё у дедуньки борода была, а у барина – нет, только усы щекотные. И этими усами он как раз снова защекотал меня, шепча в ухо.

– Поспи, Лукерьюшка, утро вечера мудренее. К утру пройдёт все у тебя, вот тогда и повторим. Да и у меня день нелёгкий был, – широкий зевок, – но оно того стоило. Как же я рад, что всё-таки нашёл тебя. А вот это лишнее.

И он одним ловким движением избавил меня от рубашки. И хорошо, а то руками пошевелить почти не могла. А теперь они вдруг сами потянулись, обняли барина. Хоть немного рядом полежать. Спать нельзя, нужно домой, дядя Епифан ждёт. Вот только чуть-чуть полежу, пока барин покрепче не уснёт, и уйду.

С этой мыслью я и уснула.

Привычка вскакивать к утрешней дойке ни свет, ни заря, и в этот раз не дала мне разоспаться. Проснувшись, я не сразу поняла, почему лежу голая – никогда без рубашки не спала, – и что за большое, горячее тело сопит рядом, держа меня в объятиях. Потом вспомнила всё – барина, его ласки, боль, удовольствие, слаще которого нет на свете. Низ живота ныл, но вполне терпимо, наверное, предложи барин продолжить – согласилась бы, не раздумывая. Но всё же лучше уйти прямо сейчас и не смотреть на него в свете нарождающегося дня. Пусть в моей памяти останется прекрасный принц, а не старый барин.

Я начала отползать от него, задом, задом, не поднимая глаз, сползла с кровати, мысленно бормоча: «Не смотри, не смотри».

Посмотрела.

Да так и села, где стояла. Потом вскочила и, не веря глазам, стала разглядывать того, кто развалился на кровати. Потому что это был не барин! То есть, наверное, тоже барин, да не наш. Пусть я нашего в лицо никогда не видела, но то, что он старый – знали все. Ладно бы крепкий или не пах стариком – всякое бывает, но то, что передо мной лежал молодой мужик – тут уж ошибки быть не могло.

И что всё это значит? Кто он такой вообще, и почему появился здесь вместо барина? А ведь он удивился моему девству – что же я, глупая, не задумалась тогда?

Ага, как же, задумалась! Я в тот момент вообще мало что соображала, а потом и вовсе забыла про его удивление. А тут вспомнилось всё сразу. Слова Тит Спиридоныча: «Гость у Афанасия Еремеича, дорогой гость». Вот этот гость сейчас в кровати-то и лежит. И как он сказал тогда: «Какой чудесный подарок». Я ж подумала, что он подарком меня назвал, потому, что ему девство моё достанется. А получается, барин наш гостю своему меня и подарил, то есть, право первой ночи отдал. Гость-то дорогой, да и сам барин хворый да немощный, не жалко и отдать.

Я стояла в растерянности, не понимая, что чувствую. С одной стороны – обидно. Мало того, что меня маманька с батей вместо Лушки под барина подложили, так и сам барин передарил, словно вещь. А с другой… Вспомнила губы жаркие, руки неутомимые, как стонала под ним, как в удовольствии утонула. И шёпот его: «Маленькая моя, хорошая. Чудо чудное». Неужто старый барин был бы лучше? Да никогда!

Склонившись над кроватью, я рассматривала того, кто лежал на ней. Красавец – первая мысль. Чёрные кудри падали на лоб, брови вразлёт, нос прямой, не картошкой, как у мужиков наших, под носом – усы, аккуратные, небольшие, и такие же бачки – до середины щёк, лишь подчёркивали красоту лица. Само лицо не широкое, а вот подбородок упрямый, с ямочкой, которую мне тут же захотелось потрогать. Я даже руку протянула, но тут же отдёрнула. А потом залюбовалась пухлой нижней губой, такой удивительно мягкой на суровом, мужественном лице. Как эти губы меня целовали! Жаль, что никогда такое больше не повторится. Гость приехал, гость уедет, возможно, никогда и не вернётся. И уж точно, мы с ним никогда больше не встретимся.

Вздохнула, отошла от кровати, чтобы не поддаться искушению – залезть, разбудить, предложить продолжить. Нельзя! Нужно возвращаться.

Быстро натянув нижнюю рубашку, вышитую рубаху и сарафан, подхватила лапти с онучами, бросила последний взгляд на раскинувшегося на постели барина, а потом на цыпочках выскользнула из комнаты, а потом и из дома. Деревенская привычка не запирать двери оказалась свойственна и барам тоже, так что я легко покинула усадьбу и подошла к возку, на котором дремал староста.

И тут сообразила, что возвращаюсь домой без подарка. Наш-то барин сразу девок одаривал, а этот… Может, утром бы что подарил, а может, и не знал о таком обычае. Да и ладно, всё равно б отобрали и Лушке отдали, чтоб перед бабами похвастаться могла. И что теперь делать? Рассказать правду? Нет, не могу. Даже Варьке не скажу. Моя тайна, только моя!
Наклонилась, подобрала с земли камушек, зажала в кулаке. Потом начала тормошить старосту:

– Дядь Епифан, дядь Епифан, поехали домой.

– А? Что? Уже? Охтиньки, да сейчас же утро! Чего так долго-то?

– Уснула, – честно ответила я.

– Вона как?.. Ну да ладно, поехали, чего уж…

Когда мы проезжали по мосту над небольшой, но быстрой речушкой Мартынкой, я попросила старосту придержать кобылу. Потом подошла к краю моста, посмотрела в сложенную ковшиком ладошку с камушком, вздохнула и со словами: «Всё рано Лушка отберёт», зашвырнула камень далеко в реку. После чего прошагала к возку и, гордо задрав подбородок, села рядом с дядей Епифаном. Ругай, мол, транжиру.

К моему удивлению, ругать он не стал, хмыкнул и покачал головой.

– Ну и правильно сделала. Хватит того, что тебе из-за сестры вынести пришлось, так ещё и одаривать её? Молодец, Фроська, так и надо. А с батей твоим я ещё поговорю. Я его, как кума уважил, просьбу выполнил. Да только не дело это – одно дитё любить, а другое… Э-эх, жизня…

И он дёрнул за вожжи, заставляя кобылку прибавить шаг. На условленном месте Лушка нас, конечно, не ждала. Добравшись огородами до нашей баньки, я растолкала дрыхнувшую сестру, с удовольствием плеснув ей в лицо холодной воды, после чего отправила к ожидающему старосте, чтобы тот отвёз её в дом мужа, на глазах у всех, кто в такое время не спал и мог увидеть её возвращение. Сама быстро подмылась холодной водой, смыв с бёдер свою кровь и семя барина, схватила с тарелки недоеденный Лушкой кусок хлеба и, жуя его, отправилась в коровник – скотина ждать не будет, ей на мою сегодняшнюю ночь с барином плевать.

К своему удивлению, там я обнаружила Парашку, которая доила нашу Зорьку. Взглянув на меня с сочувствием, сестра сказала:

– Я сегодня сама скотину покормлю, иди спать.

И я пошла. Продрыхла до обеда, и никто мне даже слова не сказал. Я тоже молчала, встав, взялась за свои привычные дела, словно ничего и не случилось. К вечеру, когда встречала корову с пастбища, подошла Варюха и, оглянувшись, не подслушивает ли кто, спросила:

– Ну? Как?

– Да всё так, как ты и рассказывала, – равнодушно дёрнув плечом, ответила я. – Пожамкал, поелозил, да и сдулся. Ничего особенного.

– Вот и хорошо, – обрадовалась подруга. – Хотя я надеялась, что он и этого не сможет, отпустит тебя, батя говорит, болеет барин сильно в последнее время. Значит, всё же смог. Ну, хоть быстро закончилось всё, и то хлеб.

– Очень быстро, – покивала я, вспоминая своего барина, как долго он двигался во мне, дожидаясь, чтобы и я удовольствие получила. Но этого никто никогда не узнает. А он, наверное, и уехал уже. И забыл своё «маленькое чудо чудное», у такого красивого барина, наверное, баб-то не счесть.

Назавтра заявилась Лушка, требовать свою награду. Свою, ага! Я посоветовала ей поискать на дне Мартынки, может, повезёт. Лушка развизжалась, попыталась привычно вцепиться мне в волосы, но, к моему удивлению, была остановлена батей. Причём за ухо. Я думала, что маманька вступится за свою любимицу, но она лишь сухо сказала:

– Иди в дом мужа, Лукерья, сестра тебе ничего не должна.

Прямо даже и не знала, что и подумать на такое. Может, дядя Епифан всё же поговорил с батей, а может, родителям всё же стало стыдно из-за того, что они сделали? Я решила ничего не спрашивать, а просто жить дальше.

Без Лушки в доме стало легче, я даже не осознавала, как часто она задирала меня, подставляя под наказание. Я продолжала выполнять свои привычные обязанности, и жизнь потекла дальше, по накатанной. Дни были заняты заботами о скотине и огороде, вечера – посиделками на завалинке или прогулками за околицу, где молодёжь разбивалась на парочки, а я привычно держалась в сторонке. Если удавалось – встречалась с Варюхой, мы болтали о том, о сём, дружно готовя приданное будущему малышу.

Изредка забегала Лушка, поплакаться на свекруху. Которая её и корову-то доить заставляет, и свиней кормить, и навоз за ними чистить, а ещё огород полоть, щи варить, полы мыть… Словом всё то, что дома у нас делала я, да теперь ещё Парашка стала мне помогать. А Лушка всегда что попроще выбирала – кур покормить, яйца собрать, прясть да вышивать, в общем, особо не надрывалась. Но маманька не сильно-то ей сочувствовала, а батя сказал как-то:

– Сама постель постелила – сама в ней и спи.

В общем, жилось мне теперь лучше прежнего. Наверное, я была бы счастлива, и вскоре забыла бы всё, что произошло со мной в усадьбе, если бы не сны. А снился мне молодой барин. Как ласкает меня, как делает своей, даря сладкое удовольствие без всякой боли. И во сне я видела его лицо, а он называл меня Ефросиньюшкой. И после снов тех и сладко было, и горько от того, что лишь сны это, и никогда они явью не станут.

Недели две спустя, вечером, мы как раз ужинать сели, прибежала Варька и зачастила.

– Ой, а вы не знаете ещё? Барин-то наш помер!

– Как – помер, – ахнула маманька.

– Так вот – помер и всё. Батя сегодня в усадьбу ездил, к управляющему, а там тако-ое! Вчерась барин преставился, а до того больше недели, почитай, пластом лежал – кондрашка вдарила.

– Ох ты ж, батюшки, – маманька схватилась за щёки. – Что деется-то! Это ж он как раз после того, как Фро… Лушку к нему возили, слёг? Ох, что ж теперь будет? Скажут – сгубила его дочка-то моя!

Я сидела, кусаю губу, чтобы не проболтаться, поскольку знала, что моей-то вины тут точно нет, наш барин и не видел меня тогда. Но даже сейчас не могла в этом признаться.

– Тёть Глафир, да знаю я про Фроську. И да, на другой день и слёг. Но никто её винить не станет, говорю ж, давно барин болел, видно, время его пришло.

– А кто ж теперь у нас барином-то будет? – батю занимали более практичные вещи. – У нашего-то ни детей, ни братьёв-племянников не было. Ох, если наследника не будет, отойдут деревни наши короне, и отдадут нас кому, а что за человек – неясно. И чего ждать – непонятно, только боюсь, ничего хорошего.

– Да есть, есть наследник! – поспешила успокоить его Варька. – Племянник дальний. У барина ж, оказывается, тётка была, по молодости с ахвицером сбежала, ну, баринов батя её и проклял, и вспоминать даже имя её не велел. А это её то ли правнук, то ли ещё кто. Тоже ахвицер. Наш-то барин его до-олго искал, недавно только нашёл. Ему всё и завещал. Тит Спиридоныч бате сказал – хороший молодой барин, вежливый, умный. Говорит, дела все принял, во всё вникал, многим барам плевать, откуда и как деньги берутся, лишь бы брались, а этот всё понять хочет. Говорят, после похорон по деревням поедет, с народом знакомиться.

– А звать-то его как, не знаешь? – рискнула влезть я. Пусть думают, что просто любопытно. Только я-то того молодого барина видела, и в снах именно он мне снился, только так и оставался безымянным.

– Конечно, знаю, батя всё-всё расспросил. Савелием Никодимычем кличут. Цельный маёр. Не знаю, что это значит, но Тит Спиридоныч так бате и сказал: «Цельный маёр», да гордо так.

Савелий Никодимыч. Савелий. Савушка… Так вот как зовут его, барина моего из снов. Теперь хоть знать буду. Ой, он же скоро и к нам в деревню приедет! Хоть одним глазком на него гляну! Нет… Нельзя! Раскроет наш обман, всем попадёт – и мне, и Лушке, и бате с маманькой, а всех сильней – дяде Епифану. А как хотелось, хоть бы одним глазочком. Нельзя…

Варюха ещё побыла у нас немного, и побежала дальше разносить новость по деревне. Вскоре вся Малая Ольховка гудела, как растревоженный улей, обсуждая новость, только я молчала, да этого и не замечал никто, меня вообще мало кто замечал.

Прошло три дня, и в избу влетел Макарка, бегавший по улице с ребятишками.

– Приехал! Барин новый приехал, с управляющим своим. Управляющий-то в возке, а сам барин – на жеребце. Такой конь, ну такой конь, вы такого в жизни не видели! Пошли, посмотрим.

Дома только мы с Парашкой были, родители с Нестором в поле уехали, сено косить. Парашка тут же кинулась за дверь – интересно ж на нового барина посмотреть.

– Макарушка, некогда мне, – пожаловалась я. – Нужно обед доготовить и нашим на луг нести. Ты уж беги, смотри, а мне расскажешь, что да как.

Братишка умчался – только босые пятки засверкали. А я затихарилась в избе, даже во двор выйти опасалась, хотя надо бы курам воды налить, да перебьются пока. Боялась, что Савушка мой… ну, то есть барин новый, я уж привыкла его так в снах называть, проедет мимо избы нашей, и меня увидит. Так и сидела, наверное, единственная во всей Малой Ольховке, кто не в полях да лугах был, не вышла на нового барина посмотреть. Макарка прибегал время от времени, докладывал, что барин делает, и с каждым разом мне всё тревожнее становилось.

– Барин с людьми поговорил, назвался, а сам глазами так и зыркал по толпе, так и зыркал.

– Барин в церковь пошёл, батюшку о чём-то расспрашивал.

– Барин к Степаниде в дом пришёл. Та внука Веньку послала Лушку отыскать да привести.

– Барин из дома Степаниды вышел хмурый, что туча грозовая, и к дому дядь Епифана пошёл.

И вот после этого я поняла – всё, пропала я. Теперь-то новый барин всё про обман узнает. Заметалась по избе в панике, не знала, что делать, страшно так стало. Сунула узел с обедом брату.

– Макарушка, отнеси обед нашим, а то у меня чего-то живот прихватило, сильно прям, видать, с яблок зелёных.

Братишка схватил узел и умчался, он вообще, кажется, ходить не умел, всё время бегал, а я, как только он выскочил за ворота, ринулась в другую сторону, промчалась по огороду, потом к реке, нырнула в своё любимое убежище под ивой и затаилась.

Не знаю, сколько я так просидела, сжавшись в комочек, даже озябнуть успела, выскочила-то босиком, а хоть и лето на дворе, а под ивой всегда прохладно. Не знаю, сколько б я ещё просидела, наверное, долго, но тут услышала голос Варюхи.

– Фрось, вылезай. Я знаю, что ты здесь.

– Барин уехал? – спросила я.

– Вылезай, Фрось, не бойся, – повторила Варюха, и я решила, что раз бояться нечего, значит, уехал. И выбралась наружу.

Первое, что я увидела, когда на четвереньках вылезла из-под ивы – сапоги. Чёрные, высокие, начищенные так, что я увидела в них своё отражение, впервые в жизни – круглощёкое. А потом сильные руки подняли меня, прижали к чьей-то широкой груди, а такой родной голос простонал:

– Ефросиньюшка! Маленькая моя, чудо чудное, ну почему ты убежала?

И стало вдруг совсем не страшно. И наоборот – хорошо. Руки сами собой потянулись обнять, прижаться. Я так скучала, сама себе не признавалась, но тосковала без него каждую минуточку. И лишь во сне позволяла себе расслабиться, выпустить на волю своё самое сокровенное желание – чтобы барин, мой барин, мой Савушка, был со мной.

Мы поженились спустя месяц. Батя поворчал для порядка, но после того, как Лушку за три дня отдали, возразить ничего не смог. Да Савушка мой возражений и не принял бы. Сказал, что и это слишком долго, но из уважения ко мне он согласен подождать этот месяц, а не обвенчаться со мной прямо сегодня же, батюшка б ему не отказал бы, да и кто бы отказал, он же барин!

Нам пришлось рассказать родителям правду. Для всех остальных – барин совершенно случайно увидел меня и сразу же влюбился, потому что, как ни странно, у бар такие, как я, считаются очень даже красивыми. Вообще-то, по словам Савушки, так оно на самом деле и было, только на несколько недель раньше.

Он рассказал, что в тот вечер дядя, к которому он приехал погостить, предложил ему подарок и направил в ту спальню, где я ждала, когда придёт барин и воспользуется правом первой ночи. И там увидел меня. Сначала он решил, что я – любовница барина, но когда понял, что я невинна – обрадовался, потому что уже собирался отбивать меня у собственного дядюшки. Сказал, что влюбился, как мальчишка, что я словно бы пришла из его грёз. Что у него было такое чувство, что он искал меня всю свою долгую, почти тридцатилетнюю жизнь. А найдя – вновь едва не потерял.

Когда, проснувшись, он обнаружил, что меня нет, кинулся к дяде, чтобы узнать, кто я и откуда. И тут узнал об этом самом праве первой ночи.

– Я был в шоке. И от того, что дядя всё ещё продолжает цепляться за этот замшелый обычай, и от того, что ты, оказывается, несвободна. Но, знаешь, я готов был тут же ехать и отбивать тебя у мужа. Я на всё был готов, чтобы вернуть тебя и больше уже никогда не отпускать. Но тут у дяди случился удар. Может, наш разговор его спровоцировал, может, просто так совпало, он, действительно, уже давно болел, не знаю. Но уехать и оставить его я не мог. Поэтому приехал только сейчас. И ты не представляешь, маленькая моя, каким облегчением для меня было узнать, что ты – вовсе не та, за кого себя выдавала, что никакого мужа у тебя и в помине нет. Не знаю, что бы я делал, если бы он был. Я просто хотел тебя увидеть, понимаешь? Ты все эти ночи мне снилась.

Я слушала Савушку и млела. Он, действительно, меня любил! И на самом деле хотел на мне жениться. И его не смущало то, что я – дочь крестьянина Селивана Телушкина из деревни Малая Ольховка, а он – барин!

– Да какой я барин, – засмеялся он, услышав о моих сомнениях. – То, что я дядюшкин наследник, ещё не значит, что я считаю себя выше других людей. Я – потомственный военный, и всего в своей жизни добился сам, сделал карьеру, поднявшись с низов, а не купив себе чин, как некоторые сынки дворян. А матушка моя – дочь крестьянина Трофима Бирюкова из деревни Самойловка. Полк моего отца в ней на постой останавливался, вот он и влюбился в матушку с первого взгляда. Это у нас, видимо, семейное.

Когда мы, после свадьбы, на которой гуляла вся деревня, удрали с застолья в то время, когда обычно староста увозит невесту в дом барина, и приехали в пустующую усадьбу – вся прислуга продолжала пировать в Малой Ольховке, – меня неожиданно пронзила не самая приятная мысль.

– Скоро осень. Начнутся свадьбы. И к тебе станут привозить невест… – пробормотала я расстроенно.

– Невеста у меня уже есть, она же – жена, других мне не нужно. Отныне и пока я жив, этот обычай во всех принадлежащих мне деревнях отменяется.

– Правда? – просияла я.

– Конечно, – подхватывая меня на руки и неся в сторону спальни, не той, где мы впервые встретились, а другой, заверил меня Савушка. – Мне нужно только моё маленькое чудо, остальные женщины меня больше не интересуют.

Я расплылась в счастливой улыбке, а потом захихикала, уткнувшись мужу в шею.

– Ты только никому об этом до ближайшей свадьбы не говори! А то ж нашим парням только волю дай! А девки, лишившись угрозы отведать батога, тоже особо кобениться не станут. И пойдёт у нас половина невест к алтарю пузатыми.

– Да пусть хоть все идут, мне не жалко, – ухмыльнулся Савушка, открывая дверь в спальню ногой. – Кстати, о пузатых. Тебе не кажется, что пора бы кое-кому пополнить их ряды?

– Кажется, – захихикала я, радостно кивая, и мой муж понёс меня к постели, чтобы вновь подарить удовольствие, слаще которого на свете не бывает.

Правила и условия конкурса>>>



Источник: http://robsten.ru/forum/99-2402-1
Категория: Собственные произведения | Добавил: Ксюня555 (30.07.2016)
Просмотров: 1496 | Комментарии: 33 | Рейтинг: 4.9/51
Всего комментариев: 331 2 3 »
avatar
1
33
Огромное спасибо за увлекательную историю! Удачи автору и новых идей lovi06032
avatar
2
32
История получилась такая лубочная что ли, в самом хорошем смысле этого слова! Как быль народная, колоритная. И душевная. С головой окунаешься в деревенский быт и обычаи, проникаешься к героям. Отличная работа! good Удачи на конкурсе!
avatar
2
31
Очень необычная и интересная история!!!! Спасибо! Затягивает, заставляя сопереживать, а потом и обрадоваться:)
avatar
2
29
Потрясающе! Начиная с саммари до последних строк рассказа захватывает. История легко привязывает к гг ,читая сопереживала. К Фроське с самого начала испытаваешь сочувствие к ее трудной жизни , из-за отношения родителей, жалко девку. В конце маленько прослезилась....
Мой голос за ваш рассказ!!
avatar
28
Колоритный рассказ в духе русского фольклора. Оригинально и не избито.
Очень понравилось задуманное, начиная с изжившего себя обычая до сказочной концовки.
Вот уж действительно тот самый случай, когда не было бы счастья, да несчастье помогло.
Автору огромное спасибо за удовольствие и удачи в конкурсе! lovi06032
avatar
1
26
Спасибо за историю! Удачи в конкурсе!
avatar
2
25
Уважаемый автор! История у Вас получилась замечательная. Неизбитый сюжет, яркие персонажи, оригинально и вкусно. Отдельное спасибо за удачную стилизацию, это очень непросто, когда речь идёт об историческом материале...
И простите, но кофейная ложечка дёгтя в Вашей бочке с мёдом:  girl_blush2

Цитата
– Я был в шоке.
Фраза наших времён, а в стиле Вашей работы было бы уместнее - "обомлел" или "дара речи лишился"... как-то так.
Но всё равно очень здорово. Удачи в конкурсе!
avatar
-4
27
"Где-то в параллельной вселенной" -  в самом начале автором обозначено.
Так что время тут ни при чём, выражёвывайся как хошь. Как я, например.
А Иначе, барин на крепостной бы женился.
avatar
4
30
Не очень поняла Ваше противопоставление... А "выражёвываться как хошь" автору ни к чему. Он создал классную точную стилизацию, не указав конкретное время, но явно имея в виду прошлое. И я не умалила его достоинства, просто указала на маленький стилистический недочёт...
avatar
2
24
Спасибо!История понравилась. Удачи в конкурсе!
avatar
2
23
Удачи в конкурсе)Красивая история)и хорошо описано, картинкаче кая перед глазами)
avatar
2
22
Спасибо за колоритную историю! lovi06032
1-10 11-20 21-30
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]