Фанфики
Главная » Статьи » Фанфики по Сумеречной саге "Все люди"

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


РУССКАЯ. Глава 22. Часть 1.
Capitolo 22


*За качественную и быструю редакцию главы огромное спасибо отзывчивой CrazyHungryPup


Белесыми мазками тоненькой кисточки по голубому полотну разбегаются остроугольные искорки. Все ровные, все быстрые, все поодиночке, но густой чередой. Это редкое невозможное в возможном вызывает искренний восторг и желание остановиться, замедлить ход времени и вдоволь полюбоваться на открывшееся глазам восьмое чудо света.
Но не только голубой оттенок позади звездочек притягивает взгляд, вовсе нет. Есть не менее потрясающий, яркий и ошеломительный иссиня-черный, в некоторых прядках которого блестит темно-фиолетовый цвет.
Волнами взметываясь вверх, силясь угнаться за белыми искрами, несущимися по воле ветра туда, куда прикажет воздух, роскошные локоны юной мисс Каллен дополняют пейзаж, делая его еще прекраснее. Придают ему толику волшебства.
Они невероятно красиво летят: сначала высоко вверх, подстраиваясь под траекторию прыжка своей обладательницы, потом ненадолго останавливаются прямо в воздухе, сравнявшись с голубой полосой горизонта, а затем опускаются вниз следом за маленьким ловким тельцем. Укладываются волнами, покрытыми белым снегом, как утренний прибой пеной - мягкий и нежный, но сохранивший в себе отголоски ночного шторма, бушующего внутри.
Каролина лучится энергией, ее оптимизм и жизнелюбие, ее энтузиазм заметен невооруженным глазом. И каждая ее улыбка, каждый ее прерывистый вдох радости, когда подпрыгивает на податливом пушистом снегу, заслуживают быть запечатленными. Мне бы хотелось ее нарисовать. Я запомнила эту сцену. Я попробую.
- Снег, - задорно сообщает мне девочка, зачерпнув голыми пальчиками полную пригоршню белой пористой массы. Демонстрирует как можно нагляднее. Делает все, чтобы отложилось у меня в памяти.
- Снег, - не заставляя ее ждать, повторяю как можно созвучнее. Растираю указательным и большим пальцами три снежинки, спустившиеся на кожу, и щурюсь. Контакт тепла с холодом, когда даже самый крепкий лед тает, одно из самых воодушевляющих ощущений на свете. Оно плохо передается, но прекрасно всеми понимается. Не существует в природе замерзших вещей, которые нельзя отогреть. И даже сердце, хочет кто-то это признавать или нет, может оттаять, встретив весну звонкими ручьями и любовным трепетом.
Я не просто так это говорю, я теперь знаю. Через мою собственную корку льда уже пробирается вода, и она подтачивает ненужный панцирь изнутри.
Эдвард сказал, что его любимая пора года длится с марта по май… потому что лед тает! И теперь я вижу, отчего в нем любовь к весне – действительно тает. Ощутимо, быстро и крайне приятно. Мягкой водой залечивает раны, пропадающей броней облегчает дыхание, похрустыванием тепла напоминает о прелести жизни, а тем, что зацветает благодаря открывшему пространству на самых, казалось бы, бесплодных участках, возвращает на губы улыбку. Даже в отвратительнейшие моменты бытия.
- Правильно, - Каролина стряхивает каскад снежинок со своих пальцев, ободряюще мне кивнув, - снег. А вот это, - она поднимает ладонь вверх, показывая мне, о чем конкретно говорит, - рука.
- Рука, - я зеркально повторяю ее жест, стараясь быть хорошей ученицей. Малышка чудесно говорит по-английски и вряд ли моя помощь с такими простыми словами чем-то ей поможет. А вот мне поможет ощутимо – я по-русски знаю всего шесть слов. Вчера к ним добавилось еще одно, невероятное по звучанию и смыслу, навсегда залитое для меня немой благодарностью аметистовых глаз: «уникальный».
Мы на улице, под голубым небом – тем полотном, что мне так полюбилось, на белом снегу – лучшем из фонов. Снежинки летят и летят, превращая и без того сказочный лес с его сказочными обитателями в самую красивую фантазию на свете, а солнце сияет. Ему хочется сиять. Оно со мной солидарно.
Этим утром я проснулась рядом с Эдвардом. И пусть какой-нибудь метеорит сейчас кинется на меня с небес, если я совру, что это утро было самым счастливым за все мое существование. Кажется, я даже спала улыбаясь. После вчерашнего, после этих взглядов, объятий, слов… после поцелуя в лоб и признанного для себя факта, было бы преступлением не чувствовать всепоглощающее счастье. Оно так и лилось из меня, светилось бы, наверное, в темноте. К тому же и засыпала, и просыпалась я тогда, когда Эдвард уже был по ту сторону человеческого бытия, в мире грез и приятных сновидений, и он не мог мне помешать любоваться собой.
Такой близкий, такой теплый, такой нежный… его руки по-прежнему обнимали меня, а тело согревало. Он весь согревал – хватило одного взгляда.
Какой же он красивый…
Я хотела повторить то, что сделала вчера после полуночи. Я воровато, как Золушка, понадеявшаяся, что ее карету и туфельки не увидели, оглянулась вокруг, искореняя мысли о бежевых стенах как о незримых наблюдателях. И я почти вернула бледноватому лбу с очертаниями морщинки посередине свой поцелуй, как в дверь постучали.
И хорошенькая черная головка Каролины, вместе с ее робким взглядом, но дрожащими от желания улыбнуться губками, показалась в проеме.
Девочка пожелала мне доброго утра… и спросила, не хочу ли я поиграть на улице.
- Снежок! – восклицает дочка Эммета, такая же непоседливая и порой непосредственная, как и он сам, запуская в меня снежный шарик. Маленький, но прицельный, он разбивается на кусочки о белую шубу, кристалликами сахара осыпаясь вниз.
- Снежок, - вторю девочке я, не задумавшись о звучании и произношении на сей раз. - Такой круглый, такой меткий… - и начинаю игру. Совершаю ответный «удар».
Мой снаряд оказывается менее удачливым, чем запущенный Каролиной – касается только лишь колена – но тоже не промахивается, что хорошо. Первый блин – комом.
- Это снег, из него делают снежок, а держит его рука, - формирует для меня русско-английскую фразу мисс Каллен, многообещающе блеснув гладью серо-голубых озер в глазах. - Снег, рука, снежок.
- Снег, - я облизываю губы, прищурившись, - снежок... рука!
Сделав выпад вперед, кидаю очередной снежный шарик к его цели, намереваясь в этот раз сорвать больший куш, нежели в предыдущий. Мне ведь тоже должно повезти!
На сей раз местом попадания оказывается талия малышки, спрятанная под теплой темно-зеленой курткой. На ее поясе орнамент из оленей, тянущийся непрерывным узором еще и по рукавам, на голове, пряча какую-то часть волос, ярко-красная шапка, а помимо джинсов, на ногах спортивные снежные ботинки. Тоже красные.
- Ага! – довольная моими успехами, девочка снова подпрыгивает на своем месте, дав полюбоваться волной из черных-черных локонов. - Так держать, Изза!
Ее добродушие, ее открытость, ее готовность помочь мне и здесь, в непринужденной атмосфере, и там, в лесу, когда я здорово ее испугала своим безумным видом, являются для меня невероятно привлекательными.
С самой первой встречи я хотела подружится с этим ребенком.
И теперь, надеюсь, у меня это получится. У меня хватит времени, желания и сил.
- У меня прекрасный учитель, - подмигиваю тут же зардевшейся Каролине, не спуская с нее глаз, - так что успех неминуем.
- Папа говорит, важнее всего прилежание, - с серьезным видом, но еще больше смущаясь, докладывает она.
- Терпение, - я пожимаю плечами, долепливая новый снежок. - Кто ждет, дождется большего!
И бросаю его. Прямо в грудь своей маленькой охотницы до игр.
Засмеявшаяся нежным переливом колокольчиков, Карли нагибается, выжидая наиболее удобного момента, а потом, отпрыгнув в сторону, пускает в меня каскад снежков. Три, четыре? Все маленькие, но до чего же точно пущенные! Она явно часто практикуется в этой игре.
…Однако сдаюсь я не сейчас. И даже не через ближайшие пятнадцать запусков-попаданий (пропускает малышка всего один раз) – куда позже. После тридцати пяти.
Вот тогда и валюсь на снег, захохотав от приятного покалывания щек от мороза и своего нового снежного наряда, обрамившего шубу и джинсы.
- Снежные ангелы! – без труда поймав одну из моих смешинок, мисс Каллен мгновенно падает рядом. - Классная идея, Изза!
Она не стесняется называть меня по имени, как я и попросила. Когда мы оделись и вышли на улицу, то и дело опускала глаза и бормотала «Изабелла». Однако мое доверие, выраженное в просьбе научить парочке русских слов – а может, и не парочке, вдруг я окажусь способным учеником? – сделало свое дело. Успокоило и расслабило девочку. Мы были на равных. Наконец!
- А по-русски? – я расставляю руки и машу ими в горизонтальном положении так же, как делает Карли. Знаю, какой получается узор. Пытаюсь не отставать от своей новой подруги и ногами.
- Снежные, - она четко проговаривает трудное слово, откинув с лица мешающую черную прядку. Шапка стягивается, оголяя волосы, и теперь служит всего-навсего подушечкой, разделяющей голову малышки и снег, - ангелы. Почти как по-английски.
- Снеж… снежн… - так можно и язык сломать!
- Снежные, - она приходит мне на помощь, повторив еще раз, - ангелы.
- Снежные ангелы, - обрадовавшись полноценному произношению, видимо вышедшему таким, как надо, я улыбаюсь еще шире. - Снежные ангелы, значит.
- Да, - Каролина мечтательно закатывает глаза, усиленно махая руками в разные стороны, взметывая вверх снежные бураны. - Мы часто делаем таких с папой.
- Вы играете?
- Иногда, - мисс Каллен стеснительно заправляет локон, измазавшийся снегом, за ухо, потупив взгляд. - Он редко приходит до вечера… Обычно играем в воскресенье.
Она выглядит немного не такой, как прежде. Ей будто бы стыдно. Или грустно. Или и то, и другое. Она задумывается, даже остановив махание руками и полупустыми, застывшими глазами смотрит вверх, на небо. На снежинки, сыплющиеся прямо на лицо, если лежать на земле.
- Но это же здорово, - негромко подбадриваю девочку я, приподнявшись на локте. - Он тебя очень любит, Карли.
Она хмыкает, поворачиваясь на бок. В глазах мерцают хитринки, а расслабляющая улыбка украшает личико. Хотя бы в этом, кажется, малышка не сомневается.
- Я знаю, - заверяет, прямо по снегу, разрушая своего ангела, подползая ко мне. - Он это часто говорит. И дядя Эд.
- Дядя Эд играет с тобой в снежки?
- Да. Но он не делает со мной ангелов, - Каролина хмурит брови. - В этом он очень занудливый. Вот знаешь, он не разрешил бы мне лежать на снегу.
- Но ты ведь тепло одета?
- Я никогда не мерзну, - с плохо измеримой гордостью признается мне черноволосое создание, - а они тут со своими правилами… Сделаем двойного снежного ангела, Изза?
Приподняв со снега голову, я удивленно поглядываю на почти подружку.
- В два раза глубже? – похоже, она собирается вскарабкаться на меня.
- С двойными крыльями, - Каролина вытягивает одну из рук вперед, касаясь ими снега. Ее перчатки покоятся в кармане куртки, и о них малышка думать не собирается и вовсе. Прочерчивает линию ладонью чуть ниже того, где побывали и мои руки.
- Будет дальше летать…
- И быстрее, - она заговорщицки усмехается. - Можно?
Я с готовностью отодвигаю влево собственную руку, давая Карли подобраться поближе. Она убеждается, что ноги и тело оказываются вне зоны досягаемости, чтобы разрушить очертания нашего ангела, и только тогда прижимается к моей шее и груди.
От нее не пахнет ни Эмметом, ни собственным домом, ни каким-либо стиральным порошком. Этот запах чем-то похож на эдвардовский. Он детский, несомненно, он менее яркий, скорее мягкий… и переливистый. Нечто среднее между свежеиспеченным хлебом и кремовым мороженым, как я могу судить. И пусть сравнения с едой банальны, не знаю, выйдет ли передать лучше. По-моему, в самый раз.
- Готова? – я возвращаю руки на прежние позиции, оставляя девочке свободу действий, и жду ее согласия.
- Всегда! – по-военному четко и громко отвечает Каролина. - На старт, внимание, марш!..
Мы представляем странную картину, я понимаю. Обе лежащие на земле, я в светлой одежде, она в более темной, обе с длинными и густыми волосами, обе смеющиеся, выводим на снегу замысловатые узоры. Карли, со всей скрупулезностью, справляется с задачей создать вторую пару крыльев, а я тружусь над первой, не забывая и про платье, для которого нужно махать ногами. Синхронно действовать и руками, и ногами, удается не всегда. Но тем интереснее, надеюсь, будет результат.
А снежинки падают вниз. А белые хлопья летят вверх. А пористый снег поддается нам, отступая без лишних вопросов. А воздух становится теплее. А смеха больше – и лучше всего слышен тот, который принадлежит Каролине.
Я ловлю каждую нотку, получая плохо измеримое удовольствие от такой банальной, но веселой детской задумки. Вожу руками, ногами, выгибаю голову и стряхиваю с волос снег, а еще, по возможности, избавляю от лишнего снега не мерзнущую мисс Каллен, не желая потом получить нагоняй за ее неудовлетворительный внешний вид.
И, возможно поэтому, поддавшись моменту и оторвавшись от всего вокруг, кроме голоса над головой ни хлопка двери, ни шагов, ни даже легкого поскрипывания снежного полотна не слышу.
- В полку любителей ангелов, я смотрю, прибыло?
Скорее автоматически, чем осознанно, вздергиваю голову вверх, на фоне голубого неба отыскивая такие же, разве что с отблеском серых тучек, глаза. Они прищурены и смотрят на меня с интересом. В них нет злобы.
Мило захлопав ресницами, оторвавшаяся от работы Каролина с неодобрением к его чистому черному пальто смотрит на отца.
- Присоединяйся, - гостеприимно кивает на снег, покрепче ко мне прижавшись. - Будут тройные крылья!
Медвежонок удивительно мягко смеется, ничего в его лице нет злобного, запрятанного, недовольного. Я впервые вижу его настолько беззаботным и… семейным, что внутри что-то переворачивается. Улетучивается последний страх. Нет больше боязни перед мускулами и строгой сталью глаз. Эдвард был прав, он плюшевый. На самом деле.
- Я боюсь, зайка, меня очень быстро поднимут, - доверительным шепотом сообщает Эммет, мельком глянув назад. - И вас тоже, кстати.
Не переставая улыбаясь, я запрокидываю голову выше, вглядываясь в перевернутый с ног на голову мир. На снегу, выделяясь среди кустов, засыпанных клумб, фасада дома и лестницы на крыльцо, прекрасно прорисовываются серые перчатки, движущиеся в нашу сторону. И небезызвестный их обладатель.
- И правильно сделают, - вздыхает Эдвард, останавливаясь рядом с братом. - Валяться на снегу чревато разными последствиями. Кто хочет заболеть?
Карли вытягивает шею вперед, губками приникая почти к моему уху. Хихикает, чуточку искажая свой английский, зато приводя достойные аргументы положительного ответа на вопрос дяди:
- Когда болеешь, получаешь на три кусочка шоколада больше. И не ходишь в школу!
Без труда рассылавший дочку (или же знавший, что именно это она мне скажет), Каллен-младший нагибается над нашим маленьким производственным цехом, забирая девочку на руки.
- Ты в этом месяце и так там почти не была, - журит он ребенка, поправляя сползшую красную шапку. - Осталось к метелям прибавить еще и болезнь, и можно вообще не ходить.
- Хорошая идея, - Каролина с обожанием смотрит на папу, обняв его за шею, но потом оборачивается, весело подмигнув, ко мне, - там скучно.
- Скучно лежать в постели и мерить температуру, - уверенным тоном произносит Эдвард, протягивая ко мне руки. - Вставай, Изза. Пожалуйста.
Не спуская с губ улыбки, не желая видеть что-то другое и на лице мужа, я подчиняюсь. Чтобы не разрушить ангела, виду себя крайне осторожно, переступая его голову и опираясь на протянутые Серыми Перчатками руки.
Эдвард тут же, чем-то напоминая недовольную моим катанием по песчаным горкам Розмари, принимается стряхивать с шубы налипшие кристаллики снега, не забывая и о волосах. Но их касается куда осторожнее.
Я не сопротивляюсь и не спорю, такого желания и в помине нет. Давая Эдварду свободу во всех его манипуляциях с моей одеждой, раз уж так не любит снежинки на ней, получаю возможность как следует разглядеть его.
Выспавшийся и хорошо отдохнувший, с почти полностью пропавшими кругами под глазами и заново заискрившимся аметистовым взглядом, он больше не вызывает болезненное сжатие моего сердца. Морщинок не так много, заледеневшая часть лица сильнее отличается от здоровой, намекая на пропавшую бледность, а уголок губ приподнят. Больше мне за Эдварда не страшно.
- Хуже гриппа только пневмония… - бормочет сам себе, с капелькой укора поглядев на меня. Однако за этой капелькой, почти незримой, переливается забота. И даже захоти я, что сегодня невероятно, обидится на мужчину, это было бы невозможным. Я очень редко вижу такое по отношению к себе. И я не хочу отказываться.
- Мы все будем здоровы, - вставляет Эммет, уловив паузу между фразами брата. - Честно-честно, да, Карли?
- Да, - девочка с уже правильно надетой шапкой, избавленная от снежинок так же, как и я, но папой, довольно смотрит на дядю с могучих отцовских рук, - не волнуйся, дядя Эд.
- Не волнуйся, - эхом отзываюсь я, решившись-таки сказать это. Этим утром, в этом доме, здесь, посреди двора не кажутся такие вольности излишними. Тем более, называются ли они «вольностями» для меня в принципе? Самое главное я признала.
Аметисты светлеют, заслышав и мой вклад в эту небольшую просьбу, и немного оттаивают. Точно как снежинки на моей ладони около получаса назад.
- Зато какие красивые получились… снежные ангелы, - прикусив губу, после того, как произношу последнюю фразу и с надеждой глянув на Карли, я теряюсь. Смущение накрывает с головой, окрашивая в алый щеки, пятнами спускаясь к шее.
Оба Каллена с удивлением переглядываются между собой. У обоих в глазах теплеет.
- Красивые, - соглашается Эдвард, с незаметным смешком поправив мои волосы – возвращает их со спины на грудь, касаясь кончиками пальцев. - Да, Изза, действительно. Как никогда.
Довольное нашей общей похвалой, черноволосое создание на руках Эммета великодушно кивает родным людям. Как признанный художник.
- Потому что у него двойные крылья, - заявляет она, с любовью оглядев проделанную нами работу.
- Потому что он создан с душой, - тихо-тихо, так, что вряд ли слышно кому-то кроме меня, незаметным движением губ поправляет Эдвард. На секунду, перед тем как в очередной раз моргнет, я вижу в аметистах всю их глубину, открывшуюся мне лишь однажды. Всю глубину, наполненность и красоту. Все тайны, упрятанные в ней. Все откровение.
- Пойдем-ка в дом, - посчитав, что пауза затянулась, и чуточку настороженный нашими с его братом переглядами, но не подающий на то вида, предлагает Эммет. Удобнее и крепче перехватывает свое сокровище с оленями на поясе, поворачиваясь к протоптанной тропинке.
- Своевременная идея, - лишив меня возможности проникнуть дальше установленной границы, Эдвард кивает, разбивая картинку прозрачности своих глаз об знакомую крепкую заставу. - Вы все мокрые… Давно пора высушиться.
А потом, он следом за Калленом-младшим поворачивается к дому, закрывая для меня обзор на снежного ангела. Я чувствую спиной и его шаги, и его взгляд, и даже аромат клубники, пробивающийся сквозь свежесть воздуха. В сером пальто, с серыми перчатками, в темных брюках и без шапки, чего бы никогда не позволил Каролине, Эдвард неотступно следует за мной с минимальной дистанцией.
И это греет лучше всего иного.

* * *


На песочном постаменте горчичного цвета, отливающего янтарем, если повернуть к светящему через окна солнышку, расположился шоколадный снежок. Он идеально круглый, объемно-выпуклый и прекрасно сочетается своим терракотовым оттенком с основной композицией.
У снежка есть глаза – два белых пятнышка, два кристаллика, мерцающих ярким пламенем на фоне общей картины. И внутри глаз зрачки – чернее ночи. Они приковывают все внимание зрителя, почти заставляя забыть, о ком мы говорим, утеривая название столь явного шедевра.
Но оно все же возвращается – опять же, через шоколад. Подрагивающими линиями тоненькой струи по песочному телу, минуя снежок, расползаются коричневые полоски – лапки.
К сожалению, всей палитры цветов, дабы как следует изобразить паучков-печенюшек, у меня нет, но оттого восхищаюсь ими не меньше. Даже в простом карандаше это изящное угощение выглядит забавным, смелым и аппетитным. Тем более если посмотреть на то, с какой быстротой Каролина их уплетает.
Мы сидим на диване в гостиной – том самом, блаженно-мягком – и в руках у нас по большой кружке, раскрашенной гжелевыми узорами Эдварда. Ароматный черный чай, с вкраплениями каких-то фруктов и корицы – наслаждение рецепторам. Но даже он может подождать, если есть кое-что куда более важное, чем чаепитие.
Заручившись согласием мисс Каллен, которой до жути хотелось посмотреть на мои художественные работы, я рисую ее.
Я, поджав ноги и устроившись на диване как можно ближе к подушкам, загораживающим спинку, локтем опираюсь о них, а вторым подпираю свой импровизированный мольберт из очередного самолетного журнала. Он такой ламинированный, толстый и ровный, что ничего другого мне не нужно.
- Попробуй печенюшки, - заботливо предлагает мне Карли, поправив свои сухие, новые джинсы – куда светлее предыдущих. И почему-то я не удивлена, что у Эдварда есть запасная детская одежда. Это можно было понять уже по тем глазам, с которыми он смотрел на наши дурачества на снегу. Папочка. – Я благодаря ним научилась не бояться пауков.
- Хорошо, - я следую совету малышки, на секунду остановив движение карандаша по белесой бумаге и закинув одного паучка в рот (хорошее решение для лечения фобий, эти милые песочные создания вряд ли кого-то испугают). Мгновенная симфония вкуса глазированной конфеты, песочного теста, фундука и шоколадной помадки накрывает с головой. Я и раньше не сомневалась, что Анта и Рада умеют готовить вкусно, но десерты, по-моему, их призвание.
- Вкусно? – Карли многозначительно приподнимает свою широкую темную бровь.
- Ага, - используя слово, ставшее за эту утро ее, с восторгом киваю, - вкуснятина. Но, может быть, все же закончим с портретом?
Немного стушевавшаяся, малышка робко кивает, усаживаясь обратно на свое место. Она сидит на подушках в позе портного, ладони устроив на коленях. И ее иссиня-черные волосы, локонами улегшиеся на плечи и лишенные, как и во время игры во дворе, любых резинок, шпилек и сдерживающих переплетений, прекрасно дополняют картину.
Рисовать девочку не менее интересно, чем Эдварда. Уловить малейшее движение в ее глазах, ямочки на щеках, когда улыбается, капельку приоткрытые губки и, что важнее всего, красоту ресниц. Они - одно из главных ее достояний.
- Изза?
Легонько подтушевав тень с левой стороны ее лица, обращенной от окна, я поднимаю глаза.
- Да, Каролина?
Юная гречанка выглядит смущенной, собираясь спросить что-то. Ее брови опускаются, ресницы прикрывают глаза, а поза немного сутулится.
- Ты еще долго будешь жить в России?
Я не ожидаю услышать такого вопроса от нее, поэтому теряюсь. Карандаш пальцы сжимают слишком сильно, стерку я с трудом успеваю поймать, пока не укатится на пол, а рисунок как будто бы блекнет.
- Я не знаю, - попытавшись исправить положение, чтобы не вызвать у девочки лишних подозрений, как могу равнодушно пожимаю плечами, - наверное, уеду, когда нарисую все запланированные акварели…
Не могу удержаться от навязчивого желания оглянуться – туда, назад, за арку, выводящую из гостиной. При моем новом ракурсе видна столовая, а в ней большой круглый стол. За этим столом Каллены и расположились, что-то вычеркивая в бумагах. Эммет вопросительно указывает брату на какие-то записи, одновременно набирая что-то на телефоне, а тот с сосредоточенным выражением лица… пересчитывает? Перед ним стоит калькулятор. Наверняка проблемы с самолетом.
Акварели, ну конечно же, Карли. Десять, двадцать, сорок… Сколько я уже нарисовала? А сколько еще должна? Пока мое время не истечет, сколько я успею?..
Это слишком грустные и тяжелые мысли, я не хочу портить ими утро. Я не хочу думать о том, что будет завтра и когда мне придется снять обручальное голубиное кольцо. Не имею ни малейшего представления, что тогда буду делать – еще и наперевес с собственными чувствами. Доеду ли я до США?
Ну уж нет, стоп. Все. Конти была здесь четыре года. Значит, время максимум я, пожалуй, смогу попросить. Ну или хотя бы три – я на родине Толстого и Достоевского меньше двух месяцев, мой путь только начат. Все в порядке. Все хорошо.
«Лови момент» - вот правильный девиз. Его и стану придерживаться. Эта суббота прекрасна.
- А сколько нужно нарисовать? – взволнованным тоном спрашивает девочка, возвращая меня мыслями обратно туда, куда нужно. - Хотя бы примерно?
- Три тысячи.
Ее серо-голубые глаза округляются, но скорее от восторга, чем от удивления. "Много" равно "долго". Она поняла меня.
- А портреты в карандаше считаются? – с опаской интересуется.
- Нет, - улыбаюсь, прогоняя все ее сомнения, - портреты в карандаше это незапланированное, для души. Поэтому нет.
Успокоенно выдохнув такому объяснению, малышка снова расслабленно устраивается на своем месте. Я изумлена тем, что в отличие от других детей, которых часто удавалось видеть возле озера дома Джаспера, она очень терпелива. Или просто все еще стесняется меня и боится неоправданных движений.
Ну да ладно. Это как раз то, что проходит.
Интереснее мои собственные ощущения во время всего того, что происходит и происходило за это недлинное, только начавшееся утро. Мне спокойно – это факт. Мне весело – факт с заверением. Мне хорошо… Господи, как же давно мне не было так хорошо! Я впервые будто бы не только смотрю на полноценную любящую семью, о каких уже и думать перестала, а… состою в ней. Со мной играет солнышко братьев Каллен, которые доверяют мне настолько, чтобы отпустить девочку со мной порезвиться, меня угощают свежеиспеченными печеньками, мне заваривают чай, ночами меня обнимают… и меня ждут. Вчерашнее выражение лица Эдварда там, возле бара… Неужели он думал, что я уеду? Он поэтому так спешил? Конти ему сказала?
Ну вот и капелька стыда, конечно же. Я не должна была давать ему поводов. Я меньше всего на свете хочу, чтобы Эдвард думал, что я уеду, сбегу или пропаду однажды. Знал бы, что самым большим отныне страхом на свете для меня является то, что все это сделает он…
- Изабелла…
Я почти завершаю портрет. Я укладываю кудри волос на плечи, прорисовывая всю их красоту, я стираю слишком прямую линию лица, спрятавшуюся прекрасно очерченные скулы Каролины, точно как у папы с дядей, и я даже привожу к логичному концу драпировку ее гольфа, такого же зеленого, как и куртка, с орнаментом оленей.
Но на сей раз откликаюсь быстрее, не отрываясь от работы.
- Ммм?
Осталось парочку штрихов вот тут, у глаз. И бровь. Да, вот так – чуть вниз, исправив выражение лица. А еще…
- У тебя есть мама?
От неожиданности я не успеваю отдернуть руку от бумаги, и карандаш, получивший свободу действий, прорисовывает черную полосу, выбивающуюся из общей копны прядок.
По-моему, я немного бледнею.
Карли сама пугается своего вопроса, забыв даже про чай со сладким угощением.
…Когда мы иногда гуляли в городе или ходили в парк, девочки, с которыми мы играли в песочнице, спрашивали, где моя мама. Я помню, как тогда у меня начинали дрожать губы и потели ладони от нежелания говорить правду. И вот в такие моменты, Роз, без труда угадывающая, когда нужна мне, подходила и, положив руки на мои плечи, говорила, что моя мама это она. Чмокала в макушку, списывая все на то, что проверяет, не жарко ли/холодно ли мне.
Девочки удовлетворялись ответом, а мне переставало хотеться плакать. Почти с гордостью обхватывая экономку отца за шею, я улыбалась и пару раз называла ее «мамой» на детской площадке.
Но однажды мы пекли пирог – яблочный. И Розмари показывала мне, как капельки воды бегут к вытяжке, не желая стать лужицами. И пришел Рональд. И он сказал мне, что мама у меня одна. Что я не должна так вести себя, если люблю ее.
С тех пор на площадке, когда кто-то спрашивал о матери, я так же готова была заплакать и так же сильно-сильно сжимала в руках свое ведерко. Но когда Розмари подходила и, положив руки на плечи, пыталась сказать… вскрикивала, вздрагивала и, отшатнувшись от нее как от огня, кричала: «Ты не моя мама! Нет!».
Женщины на скамейках изумленно отрывались от своих книг, у девочек-подружек становились круглые глаза, а я начинала плакать по-настоящему и убегала куда-нибудь, вынуждая Роз последовать за мной, но отказываясь от ее утешений.
Так мы перестали ходить на детскую площадку. И в парк. И вообще – из резиденции. С возрастом я все больше усваивала урок отца, что Розмари – не моя мама. И держалась за эту правду как за последнюю память, которая осталась. Хотя бы Свон был доволен…
Однако сейчас, вот здесь, переосмысливая все это, я не могу сказать Каролине, что мамы у меня нет. Я вспоминаю все то хорошее, все то доброе, что сделала мне смотрительница и… скорее ударюсь головой о стенку, чем забуду обо всем этом.
Становится легче. Легче и проще. Спокойнее. Даже лицо, по-моему, восстанавливает привычный цвет. Мне надо ей позвонить. Обязательно.
- У меня две мамы, Карли, - с легкой улыбкой, робко взглянув на девочку из-под ресниц, шепчу я. - Изабелла и Розмари.
- Две? – она не понимает. - А так бывает?
- Иногда, - пожимаю плечами, преображая ту линию, что зря провела, в очередную прядку – близкую, красивую и яркую. Как завершающий художественный штрих. – А у тебя?
Каролина опускает глаза.
Я зря перевела стрелки?.. Черт, Эммет же говорил мне что-то о разводе… о жене… И почему я ничего не помню?
- У меня есть, - успевая за секунду до того, как хочу извиниться и задать какой-нибудь другой вопрос, отвечает девочка, - ее зовут Мадлен Байо-Боннар.
- Ты родилась во Франции?
- Нет, - малышка перекидывает в руках съедобного паучка, будто бы решая, сказать мне или нет, - здесь. Но мама жила там, когда они с папой встретились. И приехала потом сюда.
Ей не слишком просто об этом говорить, но все равно говорит. Потому что чувства, как вижу, двоякие – горько-сладкие. Ей нравится вспоминать это и еще больше, как бы не было такое удивительно, об этом рассказывать. Похоже, особых подружек у девочки нет.
- А сейчас?.. – прикусываю язык, поразившись грубости своего вопроса, но уже поздно. Она услышала.
- Мама в Париже, - Карли натянуто улыбается, переведя глаза куда подальше от меня и рассматривая с непривычным интересом большой жидкокристаллический телевизор дяди. - Она много работает, поэтому не приезжает, но всегда присылает подарки. И она мне звонит.
Я подбадривающе улыбаюсь мисс Каллен, демонстрируя, что благодарна за такую искренность и выложенную правду, а еще ни в коем случае не считаю такое положение дел неправильным. Верю ей. Ее понимаю.
- Она тебя очень любит, - откладываю журнал с портретом на стол, поворачиваясь к своей собеседнице всем телом. - Подарки, звонки… У тебя замечательная мама, я уверена.
Растерянными, но доверху заполненными благодарным светом глазами, Каролина быстро-быстро кивает, выдавливая даже робкую улыбку. Она в миг становится простой маленькой девочкой, такой же осторожной, как и в первые дни нашего знакомства. На ее щечках румянец, ее губки подрагивают, а ресницы отбрасывают тени на кожу вокруг глаз.
- Хочешь посмотреть на нее? – шепотом, но довольно слышным и почти отчаянным, спрашивает меня юная гречанка. Быстро, будто если помедлит, я откажусь. И пальчики дергаются в сторону мобильника, устроенного рядом с вазой печений.
- У тебя есть фотография?
- У всех есть, - не без гордости отзывается малышка, забирая-таки телефон и с очередной волной благодарности придвигаясь ближе ко мне. – Посмотришь?
Ей так хочется… Боже мой, как же ей хочется. Я имею право отказать?
- Конечно же, - сажусь так, чтобы она могла устроиться как следует, и, когда касается шапкой волос моей груди, опускаю руку на ее колени, погладив пальцами материю джинсов. Доверительная поза, я знаю ее. Меня Розмари научила.
Каролина без труда управляясь со своим смартфоном выуживает в галерее нужную фотографию. Как объявляет, самую красивую.
Это снимок, открывающий большую фотосессию для Vogue и известного модного дома, занимающегося пошивом эксклюзивных вечерних платьев.
После первого же взгляда, брошенного на модель, замершую на белом фоне с фламинговым отливом, я хочу мысленно улыбнуться и включить воображение на имя той, кто это может быть. Маленькие девочки любят придумывать идеальный мамин образ, я знаю, я сама была такой. И я не осуждаю Карли. Теперь, кажется, понимаю, почему так хотела мне показать…
Но потом останавливаюсь, мгновенно прекратив улыбаться. Потому что приглядываюсь. Потому что вижу сходства, которые нельзя опровергнуть ничем, даже самой здравой логикой. Потому что могут они быть только при условии родства, не иначе.
У женщины на снимке короткие волосы, убранные назад с помощью ее же рук, и переливающиеся от глянцевого света откуда-то спереди. Они темно-русые, с неярким мелированием возле корней и вниз, к кончикам. У нее темно-карие глаза, прекрасно выделяющиеся на выбранном фоне. Ее кожа матовая, идеальная, а тон лица ровный, красиво подчеркнутый, овальный. Брови-дуги, приоткрытые в ожидании страстного поцелуя губы, небольшой, слегка вздернутый нос… и фигура, конечно же. Точеная, ровная, выделенная с помощью изящного платья, сходящегося чуть ниже солнечного сплетения и оголяющего ребра и спину. Его держит темная металлическая застежка, так преступно напоминающая цвет глаз.
Это невероятно красивая женщина. [то самое фото - прим. автора]
И девочка, сидящая в моих объятьях, такая же невероятно красивая – ее дочь.
Это проскальзывает везде – и в разрезе глаз, и в форме губ, и в овале лица, и в щеках, на которых при улыбке ямочки… Не говоря уже о ресницах и бровях, унаследованных так же от мамы.
Карли забрала от Эммета лучшее, что в нем было – скулы, цвет глаз и волосы, густотой и насыщенным цветом которых мать вряд ли способна похвастаться.
Но в остальном юная гречанка – копия женщины из этой фотосессии. Даже слепой увидит.
- Красивая, правда? – выждав паузу и улыбнувшись моему восхищению, спрашивает девочка.
- Очень красивая, - подтверждаю, наблюдая за тем, как малышка меняет снимок. На сей раз женщина предстает уже в другом платье, более коротком, более открытом – тонкие бретели и никакого нижнего белья. Грудь прячут украшения, а браслеты на запястьях снова подчеркивают глаза.
- Я хочу быть такой же, - тихонько сообщает малышка, любовно оглядев фотографию. Усмехается.
- Ты уже такая же, - спешу заверить, не сомневаясь в своих словах ни на йоту. - Ты очень на нее похожа.
Каролина изгибается, оглянувшись на меня. Серо-голубые глаза мерцают.
- Правда?..
- Ну конечно же, - я нежно ей улыбаюсь, - Губами, личиком, ресницами – ты почти точно она. Такая же красивая.
Девочка расцветает, а румянец снова окрашивает ее смугловатые щечки. Признается за свою обладательницу в том, как хотела это услышать. И как рада.
- Видела бы ты ее на ковровой дорожке... Я сейчас покажу! – загоревшись новой идеей, Каролина возвращается в свою виртуальную галерею, удобно уложив голову у меня на плече. Перелистывает с десяток фото, которыми заполонена память ее мобильного – все мамины, и находит, наконец, нужное.
- Вот!
Но увидеть картинку со всеми подробностями я не успеваю. Улавливаю лишь силуэт и роскошное красное платье в пол, как телефон пропадает. Причем пропадает так быстро, что даже Карли, держащая его в руках, ошарашенно поднимает голову.
Над диваном, каким-то чудом снова подобравшись неслышно, стоит Эммет. Только вот теперь не в расслабленной и заинтересованной позе, теперь без блеска в глазах.
Жесткий, страшный и разозленный – почти такой же, каким я видела его в своей спальне после совместного с Каролиной пробуждения. Только вся разница в том, что зол на сей раз Медвежонок не на меня, а на дочку. Причем крайне сильно.
- Что это такое? – рявкает он, тряханув телефон.
Испугавшаяся, но куда больше расстроенная, Карли с заранее обреченным взглядом протягивает руку в сторону отца.
- Отдай мне!
- Я повторяю: что это такое, Каролина? – не унимает Людоед, не собираясь внимать просьбе малышки. - Что я говорил тебе про эти фотографии? Откуда ты их взяла?
Мисс Каллен поджимает губы, смаргивая слезы, наворачивающиеся на глаза. Подпрыгивает на своем месте, выпутавшись из моих объятий. Опираясь на спинку дивана, предпринимает еще одну попытку достать свое сокровище.
- Девочки мне скачали! – вскрикивает, не жалея силы голоса. - У них есть интернет, их папа хороший! Верни мне! Верни мне сейчас же мою маму! Ты не можешь ее отобрать!
На детский крик из кухни прибегают экономки, недоуменными взглядами рассматривающие развернувшуюся перед глазами сцену. Мое лицо, наверное – отражение их. До сих пор по отношению к дочери в Эммете я видела только ласку и нежность, а еще искреннее беспокойство. А сейчас их будто бы и не было никогда.
- Что случилось? – Эдвард, появляющийся из-за спины брата, взволнованно окидывает глазами все вокруг. Находит меня, но быстро убеждается, что все в порядке. И вот тогда оглядывается на племянницу.
- Дядя Эд! – всхлипывает девочка, перепрыгивая спинку дивана и несясь к тому человеку, которому больше всех верит. - Дядя Эд, он забрал мой телефон!
Сдавивший тонкий пластик в руках до того сильно, что он совсем скоро треснет, Каллен-младший со сталью в глазах смотрит на брата.
- Опять за старое… Мы же договаривались, Карли!
Приникая поближе к дяде, прячась в его руках, тут же опустившихся ей на спину, малышка уже без сокрытия плачет. И этот вид ее после смеха, веселой игры в снежки, сделанных снежных ангелов, портрета и печенек-паучков кажутся слишком горькими. И ничем неоправданными.
- Мадлен? – одними губами спрашивает Аметистовый.
Эммет яростно, отрывисто кивает.
- Малыш, - теперь Эдвард обращается непосредственно к племяннице. Без труда поднимает ее на руки, прижимает к себе. - Ну что ты… не надо плакать.
- Он… он… он за-а-абрал! – протяжно хнычет девочка, цепляясь пальчиками за дядин свитер. - Эдди, он забрал!..
Ее слезы, ее похныкивания служат для Эдварда, как мне кажется, жутчайшей какофонией. Пугают, изводят и трижды подчеркивают необходимость поскорее успокоить. Лицо искажается.
Серые Перчатки наклоняется к ушку Карли, что-то нашептывая в него под подергивания ее спины. Гладит по волосам, по талии, чмокает в щеку. И даже не пытается улыбнуться.
А Эммет, тем временем, делает то, что запланировал давно. Разбирается с телефоном, сжав зубы, но результатом, похоже, не удовлетворен.
- Какой код удаляет всю память? – громко спрашивает, обращаясь к нам всем. Рада с Антой, ожидавшие такого вопроса, прикрывают глаза, а Эдвард, вздернувший голову, с болью смотрит на брата.
На какую-то секунду в гостиной воцаряется мертвая тишина, не нарушаемая даже всхлипами Карли и пугающая меня не меньше, чем все, что было прежде.
Но заканчивается она быстро. Приводит неотвратимый реакционный механизм в действие.
- НЕТ! – выкрикивает Каролина, вырываясь из дядиных рук. - Нет, нет, нет! ТЫ НЕ БУДЕШЬ! ТЫ НЕ МОЖЕШЬ! Я НЕ БУДУ ТЕБЯ ЛЮБИТЬ!..
Эдвард держит Каролину как может крепко, но каждый ее толчок бумерангом возвращается к нему. Делает больно – не физически, куда глубже – морально.
- Малыш…
Только вот теперь ничьи утешения девочке не нужны. Она с ужасом смотрит на то, как отец пробует разные комбинации цифр и, не переставая, плачет. Уже громко и с рыданиями, как полагается. В отчаянье от того, что ничего не может поделать.
- Эммет, не надо… - громким шепотом прошу его я, краем глаза зацепив мучения Каролины. - Она ведь просто показала мне…
- Закрой. Свой. Рот. – по словам, ясно и четко, проговаривает он мне в ответ. – Три-шесть-пять или три-шесть-ноль? Да хоть кто-нибудь, мать вашу! РАДА! Говори мне немедленно, ты же знаешь!
Экономка тяжело вздыхает, с озабоченностью взглянув на девочку и на Каллена-старшего, держащего ее на руках. Аметистовый незаметно кивает, давая свое согласие с тяжелым вздохом, и только тогда женщина говорит:
- Четыре-шесть-пять, Эммет…
- Четыре-шесть-пять, - проговаривает Людоед, вводя цифры. С чувством выполненного долга кивает сам себе, видимо, активировав-таки процесс удаления.
Каролина обмякает на руках Серых Перчаток, подавившись очередным своим всхлипом.
Ее личико красное, волосы намокли от слез, голос затих, а пальцы сжали ворот свитера как последнее, что у них осталось.
Она невидящим, не моргающим взглядом наблюдает за отцом и телефоном в его руках, то и дело подрагивая от переполняющих эмоций.
- Ты меня не любишь… - едва слышно делает вывод, закрывая глаза. - Мама была права…
На неотесанном лице Эммета среди злобы и гнева мелькает что-то крайне острое и болезненное, почти пронзающее, но его слишком сложно разглядеть. Глубоко.
Но Эдвард видит. И целует лоб малышки, покачав головой.
- Неправда, зайка. Ты же знаешь.
Однако девочка неумолима.
- Отпусти меня, дядя Эд, - хрипло просит, не поднимаясь и на полтона выше. - Пожалуйста…
- Давай мы попробуем все обсудить, - не оставляет попыток хоть как-то исправить ситуацию Каллен-старший, перехватив девочку покрепче. - Послушай…
- Отпусти меня… - умоляющим шепотом, с которым мало что сравнится, отстраняется от него Каролина. - Ты хороший… отпусти меня…
Ему приходится повиноваться. Разжав руки и дав юной гречанке оказаться на полу, Эдвард встревоженно наблюдает за тем, как пронзив папу острым ненавидящим взглядом, было беззаботная и искренне любящая малышка кидается в сторону лестницы, схватив со стола нарисованный мной портрет. Анта с Радой расступаются, не смея ее удержать, а в гостиной мгновенно сгущаются тучи.
Карли делает те десять шагов, какие нужно, чтобы забраться на второй этаж, и каждый из них прекрасно слышен. Каждый нагнетает обстановку все сильнее. Шуршит в ее руках бумажный лист.
- Она что, умерла? – недоуменным голосом решаюсь спросить, не понимая столь ярого желания Эммета оградить девочку от матери, которая, похоже, ее любит. - Это старые фото?
- Да когда же она уже сдохнет! Лучше бы умерла! Лучше бы… – Медвежонок с размаху кидает мобильный дочери на пол, не заботясь о том, разобьется он или нет. Для Карли ценного там уже ничего не осталось.
Он напряженно потирает пальцами переносицу, плохо контролируя дыхание.
- Эммет...
- Ты понимаешь, что там за фото? Там есть и ню фотосессия, Эдвард! А если она найдет? А она найдет!..
Сейчас он, весь пышущий жаром и яростью, большой, высокий и мускулистый, способен навести страх. Таким я его первый раз и увидела.
- Все будет хорошо, Эмм, - Эдвард вздыхает, прерывая почти ежесекундную попытку брата отправиться вслед за дочерью, - дай ей чуть-чуть времени.
- Чтобы она окончательно меня возненавидела?!
- Чтобы остыла, - Каллен-старший подходит ближе к Медвежонку.
Следующую фразу говорит уже на русском, потому что мне ничего не понятно:
- Она сгоряча…
Эммет невесело хмыкает.
- Как твоя, верно? От этого знания легче становилось?
Эдвард утешающе похлопывает брата по плечу. Но на слова его ничего не отвечает.
Людоед выворачивается из-под руки Серых Перчаток, быстрым шагом следуя к лестнице.
Оставляет нас с Эдвардом одних – в атмосфере, разорванной в клочья из-за неожиданной ссоры.



Источник: http://robsten.ru/forum/67-2056-1
Категория: Фанфики по Сумеречной саге "Все люди" | Добавил: AlshBetta (11.06.2016) | Автор: AlshBetta
Просмотров: 468 | Комментарии: 10 | Теги: Русская | Рейтинг: 5.0/20
Всего комментариев: 10
avatar
0
10
avatar
1
8
Спасибо! lovi06015 Интересно,какой смысл вложил Эммет в  определение " твоя".
avatar
0
9
Если Эдвард промолчал, не лучшим образом... ему больно было это услышать cray
avatar
1
6
Тепло, мягко, нежно. доверчиво... Бэлла словно вернулась в детство вместе с малышкой Каролиной, которое когда-то так жестоко отнял Рональд. Они делают снежных ангелов, ведут себя как две подружки, и Карли пытается учить Изу русским словам...А Эдвард заботлив и внимателен ни только к племяннице, и Бэлла получает его расположение -
Цитата
Эдвард тут же, чем-то напоминая недовольную моим катанием по песчаным горкам Розмари, принимается стряхивать с шубы налипшие кристаллики снега, не забывая и о волосах. Но их касается куда осторожнее.
Бэлла наслаждается видом Эдварда - он, отдохнувший, с искрящимся аметистовым взглядом , за него больше не страшно..., а доверительный разговор с Бэллой вытащил его из черной дыры неуверенности и слабости, вдохнул в него новые силы и желание жить.
Карли тянется к Бэлле, уже считая ее своей старшей подругой..., отсюда вопросы о ее маме и времени проживания Бэллы в доме Каллена... И Карли решает показать ей фотографии своей матери, хотя понятно, что в семье это запрещено, но ведь малышка очень любит свою маму, скучает по ней и ее совсем не волнуют разногласия взрослых... И пусть эта Мадлен развратная модель и плохая мать, Карли ее любит, а жесткое поведение Эммета совсем недопустимо..., он слишком сильно обидел свою малышку...
Цитата
Да когда же она уже сдохнет! Лучше бы умерла! Лучше бы… – Медвежонок с размаху кидает мобильный дочери на пол, не заботясь о том, разобьется он или нет
Так закончилось это замечательное утро... "в атмосфере, разорванной в клочья из-за неожиданной ссоры".
Большое спасибо за превосходное продолжение, вызвавших снова так много эмоций...И по поводу эмоций - так тонко, трогательно и впечатляюще они описаны...
avatar
0
7
Эдвард заботится о Белле как о важном для него человеке, и судя по легкому недоумению Эммета и Карли, впервые с такой резвостью проявляет это к "голубке". Каролина же действительно отыскивает себе потрясающую подругу. Именно поэтому она боится, что Белле однажды предстоит уехать.
Но поводов для радости хоть отбавляй, чистая правда. Эдвард выспался, его взгляд заискрился, Белла почувствовала, что с ним все хорошо и тоже расслабилась, став счастливой. Эта та семья, о которой она мечтала.
Хотя и у этой семьи, конечно, есть свои "скелеты". Мадлен неправильно себя ведет изначально, она заставляет ребенка страдать и это подбивает Эммета идти на столь радикальные шаги. Он надеется, что если девочка и обидится, то это пойдет ей на пользу - без фотографий, без напрасных мыслей. Он пока не в состоянии понять, что она просто девочка и ей до всего этого далеко. В нем играет отцовский инстинкт защищать ее любой ценой. И Эдвард этот инстинкт не гасит.
Спасибо большое за первый отзыв и похвалу эмоциям))) Твой комментарий насыщен ими не меньше! fund02016
avatar
1
5
Спасибо))) lovi06015 lovi06015 lovi06015
avatar
2
4
Наверняка , мать Каролины , самовлюбленная кукушка , но и методы запрета , не работают , получают противоположный результат .
avatar
1
3
Спасибо
avatar
1
2
СПАСИБО!!!
avatar
1
1
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]