Фанфики
Главная » Статьи » Фанфики по Сумеречной саге "Все люди"

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


РУССКАЯ. Глава 32. Часть 1.
Приходи на меня посмотреть.
Приходи. Я живая. Мне больно.
Этих рук никому не согреть,
Эти губы сказали: "Довольно!"

Каждый вечер подносят к окну
Мое кресло. Я вижу дороги.
О, тебя ли, тебя ль упрекну
За последнюю горечь тревоги!

Не боюсь на земле ничего,
В задыханьях тяжелых бледнея.
Только ночи страшны оттого,
Что глаза твои вижу во сне я.
А. Ахматова


Эммет не мог понять, что происходит.
В своем доме, рядом со своей дочерью, рядом с женщиной, которую собирался сделать своей женой, он начисто потерялся в ситуации. А это никому не шло на пользу.
Еще отвозя Изабеллу домой после незапланированного визита в дом Эдварда, с ящиком тарелок и акриловыми красками, но, почему-то, не удовлетворённую этим, он почуял неладное.
Сейчас же, вернувшись из офиса и застав мрачную Беллу, прислонившуюся к дверному косяку в прихожей, понял, что дела плохи. Голди передала хозяину, что Изза плакала…
Но стоит отдать новоиспеченной миссис Каллен должное, она вела себя образцово-показательно при Каролине. Улыбалась, заигрывала с девочкой, вместе с Эмметом читала ей на ночь какую-то сказку, а затем, увидев в стакане с водой для Карли кусочек почти полностью растворившейся таблетки персена, вышла из комнаты.
Дочка уснула быстро – благодаря лекарству с этим не было проблем. А у Каллена-младшего появилось время на Беллу.
…Она сидит на кухне, за столом. Голова устало склонена к деревянной поверхности, худые плечи поникли, четко очерченные обтягивающей черной блузкой, а волосы убраны на затылок.
Более жалкого впечатления эта девушка не производила даже тогда, когда пьяная и разукрашенная едва не упала под колеса его «Хаммера».
Толком не зная, что делать, но отчаянно желая быть полезным, Эммет опускается на стул рядом с ней.
Тело Беллы немного подрагивает.
- Замерзла? – он накрывает своей ладонью обе ее ладошки, крепко стиснутые на коленях в замок. Ледяные.
- Чуть-чуть…
Эммету не нужно повторять дважды. На плечах Иззы тут же появляется плед из гостиной, а сбежать теплу не позволяют руки самого мужчины, отогревая ее ладони.
- Ты слишком легко одета, - журит он, припоминая, как наказал отныне Голди одевать Карли.
Джинсы Изабеллы еще могли сгодиться как нормальная для апреля одежда, а вот блузка явно была из гардероба Вегаса – чересчур тонкая и воздушная.
- Раньше мне не было так холодно, - просто отзывается девушка, поежившись под пледом.
- Давай я заварю чай? Черный, белый?
Она смущенно, тут же краснея, шепчет:
- А что-нибудь покрепче у тебя есть?
Эммет не верит своим ушам. Он наклоняется ниже, чтобы заглянуть в карие глаза и отыскать ответ уже там. За последние полтора месяца так непривычно слышать от Иззы подобные вопросы, что он уже и забыл, каково это. И забыл, что она, в отличие от его брата, все же употребляет спиртное.
- Крепче?.. Алкоголь?
Беззащитно взглянув на бывшего Людоеда, Белла съеживается. Ее нижняя губа дрожит.
- В идеале – водка, Эммет.
Аут.
Каллен-младший окончательно теряет нить разговора.
- Ты уверена?
Она кивает.
Мужчина поднимается из-за стола, опустив ее ладони. Он не уверен, что спиртное это именно то, что Иззе нужно, но она давно так не смотрела на него и так не просила. Возможно, одна рюмка поможет ее языку развязаться? Если она выскажется, то определенно ей станет легче. А это необходимо – сейчас она уж слишком похожа на Эдварда в тот момент, когда понял, что может потерять свою пятую «пэристери» и призвал брата на помощь.
Белла крепко сжимает стопку пальцами, заставив их побелеть. Она смотрит на водку как на своего заклятого врага, с которым они встретились спустя столько времени и с которым им предстоит поквитаться. Она то ли решается, то ли уговаривает себя, когда Эммет приходит к выводу, что алкоголь это все-таки лишнее. Но стоит его руке коснуться рюмки, как Изабелла тут же выпивает ее – одним махом. И закашлялась, ударив кулачком о стол.
Медвежонок практически силой заставляет ее пожевать лимон.
- Так, все, - он отодвигает на самый край стола прозрачную бутылку, привлекая внимание Иззы к себе, - с тебя хватит. Рассказывай.
Она жмурится, мотая головой из стороны в сторону. На щеке появляется первая, тонкая слезная дорожка.
- Я не могу…
- Я помогу, - Эммет садится ближе, приобняв девушку за плечи. Она дрожит уже сильнее.
- Это не… я не… НЕТ!
Прижавшись к его плечу, обхватив ладонями руку, отданную в свое полное распоряжение, она плачет. Без сокрытий.
- Белла, послушай, - растерянный мужчина тщетно старается отвлечь ее от начинающейся истерики, - я никому не расскажу то, что ты мне сейчас доверишь. Я попытаюсь сделать все, чтобы помочь тебе, и только. Я уверяю, будет легче. Нужно просто это сказать.
Шмыгнув носом, она прижимается мокрой щекой к его плечу – точь-в-точь Каролина. Черная блузка смотрится траурной на ее фигуре этим вечером, а разбавленная лишь яркой лампой над столом темнота будто сгущается. Изза словно боится этой темноты.
- Тебя что, опять терроризовала эту сумасшедшая? – у Эммета сводит скулы при воспоминании о Константе. Эдвард предупредил его, что позвонил ей и достаточно успокоил, дабы не решила соваться к его родным, однако все равно попросил оставаться внимательным. В конце концов, девочка казалась отчаянной. И если эта отчаянная посмеет еще хоть раз расстроить брата, Беллу или же, упаси ее Господи, Каролину… не сносить ей головы.
- Она хотя бы честная, - скулит Белоснежка, сильнее сжав ткань его рубашки, - она сказала мне правду…
- Так она звонила?!
Испугавшись его тона и резкого движения, вздрогнув от проскочившего наружу опаляющего гнева, Белла до крови прикусывает губу. Ее глаза становятся такими большими, что едва умещаются на лице.
- Я ей звонила…
Эммет скептически, стараясь унять злость, оглядывает Иззабелу.
- Не выгораживай ее.
- Эта правда.
Он тяжело вздыхает.
- Предположим. И каким же образом?
- Сохранился номер в моей книжке контактов… она звонила…
- Так все-таки звонила?!
- НЕ СЕЙЧАС! – резко дернувшись назад от стола, выкрикивает Белла. Ее теперь трясет всю, а волосы, выбившиеся из прически, падают на вспотевшее, вымокшее от недавних слез лицо, - господи, да что же вы!.. Один лжет, второй его покрывает! Эдвард мне не отвечает!
Эммет поднимается следом, сразу же обнимая Иззу за талию. Привлекая к себе.
- Все… все… - он гладит ее волосы, невзначай даже чмокнув в лоб, - Белла, ну же, поговори со мной. Рассказывай.
Она затихает. Словно бы оценивая ситуацию, словно бы взвешивая все за и против, приникает к нему, уткнувшись лицом в грудь. Пальцы рассеянно гладят бицепсы, а парочка новых соленых слез мочит было высохшую рубашку.
Внутри Эммета все так и пылает. Ему хочется найти виновных, наказать и расстрелять.
Он не любил женские слезы в принципе, а уж когда дело касалось Карли или Иззы, ненавидел их страшной ненавистью. Руки наливались невиданной силой, сердце стучало где-то в горле, а кровь шумела в висках. Рвать и метать. Разорвать и наказать. Уничтожить. И никаких других мыслей.
А вот молчание, что выбирает Изза, как раз и доводит ситуацию до грани. Его до грани.
Впрочем, через какое-то время, видимо, обретя уверенность, она сжалилась над ним.
- Я скажу.
Он, с облегчением встретив такое заявление, посильнее прижимает ее к себе – как любимую игрушку. В какой-то степени эта женщина - ребенок, но ему все равно ее хочется. Несочетаемое в сочетаемом, детское во взрослом привлекает. Пока еще Медвежонок уверен в своих силах.
- Но сначала ты скажи, - тем временем подводит итог Белла.
- Мне сказать? – Эммет удивленно изгибает бровь.
Изза мешкает.
- Давай сядем…
Он удивляется еще больше, но никак этого не выражает. Подведя ее к стулу, усаживает. И затем сам садится рядом. Они возвращаются на прежние места, с которых все и началось. На краю стола зазывающе поблескивает от света лампы водка.
Белла, от которой теперь пахнет спиртным, отодвигает от себя рюмку и закрывает лицо ладонями. Оно прямо-таки горит от румянца.
Ей необходимо три вдоха и три выдоха, чтобы начать говорить снова – как раз предел терпения бывшего Людоеда. Его уже потряхивает, а пальцы крючатся в желании что-нибудь сломать.
- Эммет, я хочу, чтобы ты рассказал мне правду, - все же произносит девушка, сжав ладони в кулаки. На ее лице выступают красные пятна. – Молчание – величайшее из зол и под его началом порой происходят страшные вещи. У меня сложилось определенное мнение… и, если ты его не исправишь, я боюсь, оно таковым и останется.
Она говорит странно для человека, глотнувшего водки и, стало быть, более расслабленного, чем прежде. Мудрено, с трудом подбирая слова, то и дело сглатывая.
Белла ужасно встревожена.
- Правду о чем? – нетерпеливо спрашивает мужчина.
- О ком, - горько исправляет его миссис Каллен, - об Эдварде. Я имею право знать – я вышла за него замуж.
Даже лампа над столом мигает от перепада напряжения. Эммет снова думает, что не разобрал слов.
Но Изза так смотрит… нет права сомневаться и думать лишнего.
- Что ты хочешь, чтобы я сказал?
- У меня есть несколько вопросов…
- Так почему бы тебе не задать их Эдварду, когда он вернется?
- Потому что до его возвращения еще много времени. А меня тянет к балкону уже сейчас…
- К балкону?..
- С балконов прыгают.
Рот Каллена-младшего приоткрывается в форме буквы «о», а глаза вспыхивают, метнув молнии в сидящую рядом девушку. Она гордо поднимает голову, будто ожидала их, но бледнеет.
- Изза, ты что, умом тронулась? Что ты несешь?
Его гнев осязаем, ощутим. Комната, как газом, наполняется им за крайне короткий срок. И лампа над головой мигает снова.
- Я дала обещание, - деловым, серьезным тоном отзывается Изабелла. Ее глаза кажутся пустыми, погасшими, а плечи опускаются еще больше, - я сдержу слово. К тому же, Каролина любит меня… я никогда не причиню ей такой боли.
Эммет немного успокаивается.
- Ну и шутки у тебя, Белоснежка…
Изабеллу передергивает так, будто он сказал нечто запретное. Но она быстро берет себя в руки, на удивление достойно выправив и позу, и тон. С лица спадает часть белил.
- Это не шутки. Так ты ответишь мне?
Брату Алексайо откровенно не нравится этот разговор, но Белла уже не выглядит так, будто сейчас развалится на части, а это достаточный стимул, дабы его продолжать. Важнее всего для него - чтобы она оставалась в порядке. Ради этого можно многое сказать.
- Если я в состоянии. Спрашивай.
- В каком еще состоянии? – ее пальцы дрожат, перетирая подушечками попавшуюся под руку салфетку.
- Если я могу на них отвечать, - Эммет переводит дыхание, сложив ладони на груди, - я слушаю.
Белла смотрит на свои руки, затем на руки Эммета, а потом – на стол. В ее взгляде порхают горькие и острые снежинки.
- Что случилось с его лицом?
Медвежонок хмуро щурится.
- В каких целях ты интересуешься?
Она и бровью не ведет.
- В целях общего развития.
- Я надеюсь. Потому что эта тема очень болезненна для него, Изабелла.
- Не болезненнее, чем для меня то, что он выспросил у Роз, - она быстро смахивает с глаз очередную слезинку, смело посмотрев в серо-голубые глаза Эммета, - правда ведь?
Папа Карли потирает пальцами переносицу.
- Нас избили в Греции местные цыганята. Они хотели кулон нашей матери, Эдвард его не отдал. Прозаично.
Белла опускает глаза.
- На Родосе.
- На Родосе, - Эммет делает глубокий, тяжелый вздох и у его глаз морщинки, - его били, Белла, так били... я думал, он не выживет. Я орал как резанный, а никто не приходил на помощь… если бы ты видела это, ты бы не спрашивала о лице.
Она поджимает губы, сжав ладони в крепкие кулаки. Слез больше.
- Там вас и нашли родители…
- Вот ты и знаешь эту историю, - Эммет мрачно кивает, - спросишь еще, почему мы сбежали с острова?
Миссис Каллен пристыженно морщится.
- Я догадываюсь…
На какое-то время в комнате воцаряется тишина, где, вспыхивая и затухая, проносятся сказанные слова. Обретают плоть, становясь иллюстрацией. И у Беллы такое лицо, будто ее мутит.
- Эммет, - сквозь слезы, заметив сочувственный взгляд и ярое желание брата Алексайо быть полезным, сама придвигается к нему ближе. Притрагивается к протянутой ладони, - Эммет, его любимый писатель. Имя?
Мужчина озадачен. Это как-то связано?
- Булгаков, Изза.
Ее едва ли не подбрасывает на месте. Губы дрожат, слезы капают на стол, а во рту, потому как бесконечно облизывает губы, сухо.
- А книга?..
- У Булгакова многие любят лишь одну книгу, Белла. «Мастер и Маргарита».
Изабелла плачет в голос. Ее пальцы дерут ткань рукавов его рубашки, губы искусаны до крови. Она так хотела… услышать другое? В чем дело?
- Белла? – Эммет наклоняется к самому ее упрятанному лицу, гладит плечи, - ты что? Что такое?
- Эмм, - она заклинает, несильно впившись ноготками в его кожу, - пожалуйста, скажи мне правду, только правду сейчас, ты знаешь о них?..
- О ком?
- О… о… о Маргаритах, - не выдержав, она тонет в громких всхлипах. Дрожит как никогда прежде.
Медвежонка передергивает. Его ладони на ее талии, спине. Сочувствующий тон треплет душу.
- Откуда ты знаешь?
- Мне Конти сказала, - хнычет девушка, жмурясь, - Конти не будет мне врать в таких вопросах… она сказала, он их рисует, а потом с ними… их…
- Белла, это не тема для обсуждений.
- Потому что она – правда, да? Да скажи же ты!
У Эммета от этого тоже подкатывает к горлу ком. Он не удерживается.
Огромный кулак ударяет по столу, тот вздрагивает, с незакрытой бутылки спадает крышечка, укатываясь под стол. В столовой будто сгущаются сумерки…
- Белла, но он же не монах какой! – рявкает Медвежонок, зажмурившись, - эти женщины или другие, есть суть? Он же не спит с вами! С кем еще ему спать?..
Подавившись, почти захлебнувшись в соленой влаге, Белла стискивает зубы.
- Но в правилах «голубок» - верность…
Черт бы побрал этих «пэристери», господи! Эммет ненавидит этот проект всей душой.
- Она для вашего же блага.
- Для его… - Иззу передергивает. Руки обвивают шею Эммета так сильно, как никогда прежде. Белла хочет спрятаться, раствориться. А ей не позволено, не дают.
- Белла, все, хватит.
- Эммет, скажи мне, он был с ними двадцать шестого февраля, да? Когда я пыталась соблюдать?.. Когда я тебя?.. Господи!
Медвежонок ничего не говорит – он вздыхает. И Изза, как умная девочка, понимает все сама. Обмякнув, она плачет, постанывая в его объятьях, и тяжело дыша. Слезы льются морем, даже не рекой. Топят.
- Хватит на этом, - Каллен-младший поднимается со своего стула, увлекая пятую «голубку» за собой. Его рука, как и вчера с Карли, ловко проскальзывает под ее колени, а вторая придерживает талию. Как пушинку подняв Беллу на руки, Эммет направляется к лестнице на второй этаж.
Дрожащая, заплаканная, она даже не пробует упираться.
- За что же он так со мной?.. – бесконечно повторяет возле его шеи. Эммет кладет подбородок ей на макушку.
В спальню, куда приносит Белоснежку, царит темнота и холод – открыт балкон. Это его спальня, которая сегодня пуста, благодаря найденному способу уложить Карли спать в детской. Она поверила в силу розового слона Винни, сиреневого Эдди и талисмана с единорожкой отгонять кошмары. Им и досталась вся слава снотворного.
- Холодно… - Иззу трясет, и она отказывается отпускать ворот рубашки Медвежонка. От слез у нее печет глаза и неустанно течет из носа.
- Сейчас согреем тебя, - выдавливая улыбку, мягко обещает мужчина. – Я принесу тебе твою пижаму.
- Нет! – она резко подается вперед, ухватив его руку. – Не уходи, пожалуйста… - рыдания не смолкают.
- Но тебе же надо в чем-то спать, Белла, - он сострадательно поглаживает ее волосы, не зная, что предпринять.
- Может… может, у тебя найдется какая-то тряпка для меня? – она с надеждой оглядывается на шкаф, закусив губу, - или я посплю так…
Эммет обходит постель, приблизившись к шкафу. Открыв нужный ящик, вытаскивает из его недр серую футболку.
- Это не тряпка, но, я думаю, подойдет. Правда, она будет тебе большой.
Непривередливая Белла с благодарностью забирает одежду.
- Мне все равно. Спасибо тебе!
Они уединяются каждый в своем углу – Эммет в ванной, Изабелла – в комнате. И минут через пять, не больше, оба укладываются в постель.
В глазах Каллена-младшего ни намека на похоть или желание обязать Беллу за такую ночь.
В ее глазах одна лишь надежда на хоть каплю взаимности и теплые объятья – по-прежнему дрожит, так и не согревшись.
Эммет обнимает ее, крепко прижав к себе, как обычно Каролину, и целует в макушку.
- Засыпай… и пусть у тебя будут добрые сны…
Белла, приглушенно всхлипнув, комочком сворачивается у него под боком, придерживая за ладонь. Большие руки, широкая грудь, незнакомый запах… ей и плохо, и хорошо. Но на лучшее рассчитывать не приходится – Эммет и так крайне великодушен.
- Спасибо… ты очень, очень хороший…
А перед глазами все мелькают обнаженные рисованные натурщицы с синими кругами на теле. До самой конечной стадии засыпания.

* * *


Мне снятся мальчики.
Чернокудрые, чернобровые, с подтянутыми загорелыми телами, они бегут по неровным камням мостовой, словно бы торопясь куда-то.
У одного глаза серо-голубые, как облака в конце лета, а у второго – аметистовые, будто августовский лесной туман на закате солнца.
Они что-то кричат друг другу, а я сижу на большом камне возле пенящегося моря, наблюдая за их игрой. Я не сомневаюсь, что это игра, потому что мальчики маленькие и бегут уж очень резво. Дети и в Греции дети – а я сомневалась.
Но в один момент что-то незримо меняется в умиротворяющей картинке. Те же дети, те же глаза у них, тот же плеск моря… однако позади, на мостовой, оббегая редких прохожих, за мальчиками бегут другие дети. Черные, страшные дети. У них грязные руки, пепельные от пыли волосы и белые белки глаз, выделяющиеся на фоне желтовато-коричневой кожи.
Они догоняют моих мальчиков и… бросаются на них.
От неожиданности я вскакиваю со своего камня, встревоженно вытянув шею, дабы хоть что-то разглядеть.
Цыганята…
Цыганята бьют моих мальчиков.
Выкрикивая какие-то проклятия и повеления отойти, отталкивая людей, которые не обращают внимания на происходящее, я бегу к ним. Я спешу, я тороплюсь… я падаю на колени, разбивая их в кровь, дабы оторвать особенно рьяного в побоях цыганенка от одного из мальчишек.
У ребенка до боли знакомые мне черты лица, с темными волосами, становящимися на солнце черно-золотыми. У него широкий лоб, густые ресницы, брови, которыми можно любоваться… и в кровь разбитое лицо. Алая жижа течет по щекам, по носу, по губам… почти до мяса выбита правая сторона. Мне чудится, что там видны кости… а в кожу попадают пыль, песок, грязь с дороги… и ребенок кричит, выгибаясь, а я ничего не могу сделать. Мои руки тоже в крови.
И я тоже кричу.


Резко, громко выдохнув, я просыпаюсь. Одним точным движением откинув одеяло, вжавшись в подушку, подпрыгиваю на своем месте, прикусив губу. На ней капелька крови.
Часто дыша, буквально задыхаясь, я скольжу глазами по комнате, уже не удивляясь, что это не дом Эдварда.
Перед взглядом все равно только разбитое лицо аметистового мальчика и звонкие, пронзительные крики его сероглазого товарища.
Наблюдая за этими мерцающими образами, всматриваясь в них, я различаю созданную моим же сознанием версию маленьких Калленов. И едва ли не вою от безысходности, что им пришлось такое пережить…
Ладонь находит ладонь Эммета – он спокойно спит рядом, негромко похрапывая. Лицо расслабленно, здорово, выбрито. Даже волосы – и те почти уложены на подушке. Он в порядке.
А Эдвард?.. Аметистовый?..
Я прикусываю губу сильнее, дабы не разрыдаться. Крови больше, она соленая, а это отрезвляет. Вспоминается кое-что другое, связанное с моим фиолетовым Эдди… и правда эта уже меня заставляет почувствовать себя так, будто на теле – не живого места.
Маргариты. Рисунки. Секс.
«Ты думала, ты единственная, Изабелла? – ее мягкий голос почти смеется надо мной, - ты думала, ты – все, что ему нужно? О нет, зайка. Ты – одна из многих. Ты – «голубка». А с «голубками» Мастер не якшается...»
Константа права. Она сама это пережила, она знает.
Ну конечно же… какая тут верность…
Мне надо выйти из комнаты. Я понимаю, что совсем скоро не сдержусь и заплачу в голос – опять – а Медвежонок и так очень много для меня сделал. Он не заслуживает просыпаться среди ночи двадцать раз подряд, тем более, ему на работу. И он с работы. И у него ребенок… я не имею никакого права отнимать у Каллена-младшего лишние силы.
Именно поэтому, кутаясь в его футболку, что больше моего размера в добрых четыре раза, как в одеяло, неслышной тенью выскальзываю за дверь.
Вдох – выдох.
Надо попить воды. От воды легче.
Вдох – выдох.
Горло жжет от вечерней водки, лимон привкусом разъедающей кислоты остался на губах.
Вдох – выдох.
Здесь, где-то за одной из дверей, спит Каролина. Если я разбужу ее, я сойду с ума. Мой ангел не должен видеть меня в таком состоянии. Я уже и так вызвала подозрения сегодня, когда, вернувшись из дома, не смогла спокойно смотреть на геркулесовского Аполлона, про которого, как оказалось, есть отдельный мультик. Ни к чему ей лишние тревоги.
Вдох – выдох.
По лестнице, держась за перила. Сломаю ногу – точно кинусь с балкона. Нельзя вечно жить у кого-то на шее.
Вдох – выдох.
Кухня. Слава богу.
Я неслышно пробираюсь между деревянных тумбочек, обходя огромный металлический холодильник, и копошусь в полочке для кружек. Когда-то в ней я искала коньяк… тогда еще пришла к Эдварду, и он обнял меня, утешив… тогда еще поцеловав – в щеку, в лоб, в плечо… господи, за что же он так со мной?
Или я виновата? Всегда виноваты оба. Я поверила ему. Я согласилась выйти замуж. Я первая поцеловала… это я виновата, о да. Это я с ним… с Мастером… так.
Сжав кружку левой рукой, правой я с силой впиваюсь в безвинный гранит кухонной тумбы. Боль до такого сильная, что хочется закричать в голос.
Он меня не любит… он никогда не любил… он не планировал меня любить! Даже платонически… даже так…
Глаза снова жжет, пальцы дрожат. Я перехватываю кружку, умоляя всех, кто есть сверху, не дать мне ее разбить и перебудить весь дом, и тянусь к фильтру. Он встроенный, нужно только повернуть красный краник – я должна справиться. Я обязана.
Поворот… и вниз. Да.
Пару капель воды попадает на руку, заставляя меня всхлипнуть – холодная.
Кружка наполняется до краев, и я убираю ладонь. Медленно, осторожно, чтобы не разлилось.
Вдох – выдох.
С первым глотком чувствую себя хотя бы чуть-чуть человеком.
Я подхожу к окну, за которым небывало темный пейзаж. Густые тучи, мелкий дождик и сильный ветер, буквально треплющий деревья перед домом.
Я смотрю на прозрачную овальную капельку, бегущую вниз. Маленькую, дождевую капельку – казалось бы. совсем обычную.
Она огибает другие, медленно-медленно сползая по ровному стеклу – по ту сторону от меня, вне досягаемости. Стремится к своей цели, выбирает свой путь. Она свободна.
В этой капельке сейчас весь мой мир – в самом прямом смысле слова. В ней отражается потолок. И кухня. И я. И стакан в моих дрожащих пальцах, наполненный водой. Такой же, из которой капелька.
Я стою, облокотившись на стекло. Сама, что нонсенс, отодвинув шторы и подойдя вплотную к своему самому страшному кошмару – касаюсь стекла пальцами и кожей – стою. И мне не страшно. Только чуть-чуть холодно.
Капелька согласна с этим холодом – уверена, что там, на ветру, в темноте без звезд по ту сторону моего темного укрытия, ей так же не сладко. Только вот она держится – а значит, и мне следует держаться. Это знаменательный момент, в конце концов. К тому же, бесповоротный. Если сделаешь шаг в пропасть – полетишь. Уже поздно будет разглагольствовать.
Там, где вплотную приникаю к стеклу губами, остается небольшой запотевший кружок. Не трачу силы на то, чтобы стирать его, а наоборот, силюсь просмотреть путь капельки через его мешающий туманный фильтр. Напрягаю зрение, вглядываюсь – подбадриваю ее. Наверняка же не просто так течет. Ищет кого-то, спешит к кому-то, надеется на что-то…
Эта капелька одна – и я одна. В чем-то мы все же похожи – может быть, и ее тоже предали? Как раз те, кому верила. Как раз те, которым вот-вот отдала бы душу.
- Ну и почему так случается? – тихим, севшим голосом зову я свою новую подругу. Неумолимую, серьезную, хрупкую – ровно как и то, что теперь осталось во мне. Именно в таком сочетании.
Капелька не дает ответа – еще бы! Зато ее монотонное движение вниз о многом говорит.
- Считаешь, есть смысл сопротивления? – риторически зову, ногтями, дабы разбавить ужасающую тишину хоть немного, поскребя по стеклу.
Капелька огибает другую капельку, вставшую на ее пути. Пытается, по крайней мере. Только та, назойливая, не дается. Во чтобы то ни стало желает достигнуть цели – и вливается в мою подругу. Заполняет ее собой. Лезет в душу, вторгается – вот оно. Точно моя ситуация. Да мы действительно идеально друг друга понимаем.
- Он тоже не имел права так поступать… да? - с сожалением к случившемуся только что с капелькой, шепчу я, - все эти «люблю» и «дорожу», а потом ножом в спину?
Я могу поклясться, что она согласна. Течет медленнее, почти плачет, надрываясь от боли. Она блестит… и блестит куда сильнее прежнего. Поддерживает меня.
- Тебе никто не говорил, почему от вранья так больно? – вдруг интересуюсь, чуточку присев, дабы не упустить зрительного контакта с водой, - или это задумано? Потопить ложью? Уничтожить?..
Капелька молчит. Сползает ниже и отражает теперь не только потолок, но и холодильник, вместе со шкафами. Внутри шкафов ящики – для специй, сервизов… такого же белого цвета, как и те, в которых сегодня вывозили из дома Алексайо «мусор».
- Он обещал мне помочь… - выдаю я самое откровенное, что осталось из воспоминаний об Эдварде, вздрогнув всем телом. Стакан с трудом остается в руке. - Он сказал, что позаботится, сказал, уймет страх, сказал, вытащит меня… откуда вытащит? Из прежней ямы? А для чего?! Капелька, для чего?! Чтобы затащить в новую? Последнюю?..
Рвано и неглубоко вздыхаю, чуть не подавившись слюной. Ужасные слезы возвращаются, душат меня. Они под стать капельке – они теперь всегда со мной. Течет уже не только по стеклу, но и по коже. Заставляет глаза начать сильнее зудеть, а кожу стать белее. Я похожа на мертвую с такой кожей.
- А я его люблю… я же так его люблю, капля!.. – придушенно хриплю, прижавшись к стеклу правой щекой. Тоже больше не хочу ничего ей чувствовать. Мой аметистовый мальчик… мальчик, предавший меня. А я бежала тебя спасать… и звонила. Я хотела, чтобы ты сказал мне правду. Я надеялась на это… но трубку ты так и не снял. Ты трус.
…Вторая наглая капля вторгается в первую. Раздвигает ее, проникает внутрь, теплыми и колючими щупальцами окутывает самое нутро, самое сердце. И голос у нее наверняка мягкий-мягкий, нежный-нежный. Он не раз шептал капельке «я с тобой», «мы вместе» и «я не оставлю тебя, Бельчонок». Капелька ведь ему верила… и потому сейчас в ее прозрачном овальном взгляде читается вопрос «за что?». За что Италия? За что Маргариты? За что очередное вранье? За что данное слово? И за что вера. Самое страшное, испепеляющее – вера-то за что?..
- Знаешь, - задумчиво бормочу я, - справедливости, похоже, не существует в принципе. Тебе еще стоит порадоваться, что они не заточили тебя в клетку. Добежишь до подоконника – растворишься. И никто тебя больше не тронет.
Капелька угнетенно молчит, огибая одну из последних на своем пути преград. Тяжело опускается вниз, уже смирившись с тем, что не одна. Что придется и других тащить за собой, что тихонькой смерти в одиночестве и покое не выйдет. Надеяться остается лишь на то, что в конце пути, за гранью подоконника, найдет то, что искала. Получит наслаждение.
А у нас ведь схожие беды. И схожие цели. И единые мечты.
Где же мой подоконник?.. Срочно нужна последняя грань.
Сморгнув слезы, наблюдая за тем, как в последний раз капелька обводит взглядом тесный мир вокруг себя, навеки пропадая, я всхлипываю.
Всего разок, негромко, тише даже, чем дышу.
А потом еще разок. И еще…
- Если бы ты только знал, Алексайо, - я закрываю глаза, не обращая внимания на то, как негромко шелестит, проливаясь на пол, вода из наклоненного стакана, - если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю. С твоим лицом, твоими идеями, твоими «голубками» и твоими страхами… я бы поняла тебя! Но ты не дал мне даже шанса...
…Вспыхивает свет. Как предзнаменование, как попытка небес привлечь внимание простых обывателей, как опознающая метка на съемочной площадке. В лучших традициях жанра.
Горестно хмыкнув, я открываю глаза, намереваясь встретиться лицом к лицу с серым взглядом сонного Медвежонка, спустившегося вниз, обнаружившего меня здесь и зажегшего свет. Он наверняка спросит, что я здесь делаю, почему плачу, а затем расстроится. Он всегда расстраивается, когда я плачу.
Однако вместо всего этого вижу яркую белую линию, разделившую небо пополам. Она в отдалении метра от стекла – можно попытаться тронуть рукой. Изогнутая, необычная, впечатляющая и… горячая!
…Уши разрывает самый страшный звук на свете.
Грохот. Гром.
Гроза…
Закричав, я отскакиваю от стекла так резко, что даже не успеваю задуматься о малейшей ориентации в пространстве. Спиной, больно ударившись, налетаю на гранитную доску тумбочки, а рукой, не успев схватиться хоть за что-то, проезжаю по холодильнику. Пальцы синеют.
За окном вспыхивает снова. Как в страшном сне. Как в быстрой перемотке фильма ужасов. Как в Аду!..
Задыхаясь от того, что не помню, как дышать, я пытаюсь отойти, отбежать от окна. Обогнув тумбочку и чертов холодильник, на дрожащих ногах, с бешено стучащим в груди сердцем, кидаюсь к арке в столовую… но меня останавливает, грузно уронив на пол, прежде разлитая из стакана вода.
А по ту сторону стекла – БА-БАХ!
Зубы стучат как в страшной лихорадке, вытянутые белые пальцы бессильно ударяют по полу, а разбитые об плитку голые колени оставляют полупрозрачные кровавые слезы.
Я понимаю, что ползу по полу, когда кожа начинает саднить, сдираясь больше. В нее, как и в моем сне на лицо Каллена-старшего, попадает какая-то грязь, мелкие крошки. От соприкосновения с холодным полом жара крови и не чувствуется. Вообще холода не чувствуется. Только боль.
Я умираю…
Я была права, гроза меня убьет.
Вот и убивает…
Впрочем, предсмертную агонию, как говорится, никто не отменял.
Я кричу во все горло, едва гром ударяет в третий раз. На пороге кухни, возле арки, хватаюсь за ее основание, чтобы подняться, перемещаясь в другую комнату. Хромаю, однако это не мешает бежать.
Только бы не вспышка… только бы не молния…
Загорается окно столовой. Еще больше, чем на кухне. И озаряет собой как в дьявольском кошмаре темные гравюры на стенах, мои кровавые разводы на полу, пыточный деревянный стол с так и не убранной бутылкой водки.
Мне бы глоток… глоток! Дайте забыться! Дайте умереть спокойно, без боли!
Но руки дрожат чересчур сильно, чтобы хоть что-то сделать по-человечески. Я делаю тот глоток, о котором грежу – огненная жидкость бежит вниз по пищеводу, жжет внутренности. Но второй, от недостатка воздуха, сделать не успеваю.
Грохочет гром, молния снова чертит небо на неровные части, и бутылка, будь она неладна, выскальзывает из моих рук.
Тысячи, тысячи осколков… и спирт… и запах…
У меня подгибаются колени – чудом падаю не там, где сосредоточенна большая часть стекла.
Захлебываюсь в слезах. Слезы вымывают какую-то часть ужаса.
- Алексайо! – реву в никуда, ненавидя потолок за то, что он такой высокий и белый. Что ему не страшно. – ЭДВАРД! АЛЕКСАЙО!..
«Я буду рядом. Когда будет гроза, обязательно буду».
Гроза… ГРОЗА, ЭДВАРД!
В эту секунду, мне кажется, я готова простить ему все на свете. Если сейчас появится здесь, в дверях, если заберет меня из этого кошмара, я забуду не только о Маргаритах, но и обо всем остальном. Я никогда его не упрекну ни в чем. Я никогда его не оставлю. Я никогда не посмею заявить о своих правах.
Только пожалуйста, ЭДВАРД, ПОЖАЛУЙСТА, будь здесь! СЕЙЧАС!
…Молния вспыхивает снова, делая кухню черно-белой. Гравюры горят невидимым огнем.
И я горю. Извиваясь на полу, режась об осколки, буквально вымокая в чертовой водке, горю.
- Все сделаю… всем буду… только забери, - заплетающимся языком, глотая слезы, вскрикиваю в темноту, - Эдвард… Эдвард!!!
Но как не было Аметистового, так его и нет. Гром бьет по ушам, молния подсвечивает меня на полу, а сила дождя нарастает. Его стук отзывается у меня в мозгу.
Оставил. Он навсегда меня оставил. Я ему не нужна.
- Белла! – ошарашенно, ужаснувшись, выкрикнули справа от меня. Со стороны лестницы.
Давясь рыданиями, раскрывая крепко зажмуренные глаза, я с выдохом облегчения протягиваю руки в сторону благодетеля.
- Пришел…
Однако вместо клубничного запаха, вместо даже пресловутой мяты, вместо блеска фиолетовых глаз и морщинок лишь слева я вижу ежик темных волос и исказившееся, полноценно реагирующее лицо.
Большой и страшный человек, склонившись надо мной, силой отрывает от стекла. Его руки наверняка оставляют на моих синяки.
- Белла, что, что?! – он переворачивает меня на спину, левой ладонью мешая свернуться в комок. - Скажи мне, что сделать? Это приступ?
За окном, разверзаясь в сотый раз, вздрагивают небеса.
- УБЕЙ МЕНЯ! – реву я, не в состоянии больше это терпеть. От холода, от боли, от запаха спиртного и того, что Алексайо здесь нет, хочется только одного. И уверена, будь у меня такая возможность,– я бы все же покончила с этим сама в считанные минуты.
На лице Эммета селится смертельная бледность. Его глаза распахиваются до страшных размеров.
- Ты что, Изза? – он беспомощно оглядывается вокруг, не зная, чем прижать мои многочисленные порезы на ногах – отсутствие пижамных штанов сделало свое дело, оставив их наиболее уязвимыми. – Что случилось?
Растерянный, недоумевающий, он даже представить не может, в чем дело.
А я не могу сказать. У меня язык не повернется произнести это слово сейчас, когда он так наглядно подтверждается в природе.
Зато, благодаря все тем же мыслям о языке, я чувствую, что не все потеряно.
Есть лекарство. Есть способ пережить. Есть возможность хоть как-то уменьшить пытку, раз все равно никто ее не прекратит. Люди – жестокие существа. Они не убьют меня. А молния не убьет потому, что окно закрыто. Будь я на лугу…
- ЭММЕТ! – вздрогнув всем телом, выгнувшись вперед, как в предсмертной агонии, я хватаюсь за его шею, садясь на коленях. – Эммет, Эммет…
Зубы стучат, глаза саднят, на губах – кровь. Но это все, что я могу предложить, поэтому выбора нет.
Набрасываюсь на опешившего (или сжалившегося?) Людоеда, впиваясь в него поцелуем.
Пальцы, перебарывая тремор, пробираются в его штаны. Молят высшие силы о том, чтобы быть достаточно сильными, дабы их спустить.
- Бери меня… - оторвавшись на мгновенье, дабы вздохнуть, умоляю его. Жмурю глаза до звездочек перед ними, услышав гром, - бери меня всю… всегда… Эммет, я умру без тебя… Эммет, пожалуйста…
Ледяные пальцы отыскивают его достоинство, пробуют сжать. Джаспер в этом плане был милосерден – он сразу насаживал меня и не задавал вопросов. А Каллен-младший сопротивляется. Его теперь тоже трясет.
- Изабелла!
- Изабелла, Белла, Изза, Изз… - перечисляю я, кое-как сглотнув, - да! Я умоляю тебя… я сделаю все, что угодно!..
Но не слышит. Даже не хочет слушать. Молния светит в окно, а он безбожно выдергивает мою руку из своих штанов. Прижимает, обвивает собственными пальцами – еще движение и будет порошок из мяса и костей.
Я кричу, раненая в самое сердце. Он тоже отказался. Он тоже меня не спасет.
Никто не спасет…
- Эммет, что такое? – встревоженный женский голос, тень, мелькающая на стене, вскрик в такт грому – и я выгибаюсь, задохнувшись. Воздух ни к чему.
В отблеске света вижу коричневые волосы и узкие брови Голди. Кажется, это она.
- Я НЕ ЗНАЮ! – ошарашенный, несдержанный, рявкает Эммет. Прижимает меня к груди, не давая больше двигаться, - это что, судороги? Что делать?
Задыхаясь, я мычу в его грудь, прячась от грозы. Ну почему, почему она не кончается?!
- Эпилепсия? - судя по аромату духов, ставшему ярче, Голди присаживается, встревоженно выискивая мое лицо, - надо звонить в «Скорую»…
Эммет сатанеет. Его руки делают мне больно.
- ТАК КАКОГО ГРЕБАНОГО ЧЕРТА ТЫ ЕЩЕ ЗДЕСЬ?
Испуганная экономка тут же исчезает. Где-то щелкают клавиши телефона, падает и поднимается его трубка. У нее дрожат руки.
И у меня дрожат.
- Эммет… - придушенно взываю я, скребясь к его лицу, - Эммет, ты же хороший, ты же добрый… пожалуйста!
На его лице столько боли и ужаса, что мне вдруг становится еще хуже. Я забываю, о чем прошу.
- Потерпи, белочка, потерпи… сейчас тебе помогут…
Он говорит это таким тоном, будто сам не может. Будто нужен кто-то еще…
- Помоги мне, - встраиваюсь в череду его слов, умоляю я. Гром грохочет все громче. Мои рецепторы воспринимают эту грозу ярче любой другой в жизни. Первую грозу там, где есть окна. Первую грозу без Джаспера. Первую грозу без Эдварда…
У меня в ней нет опоры.
- Помогу, я помогу, - Эммет наклоняется, целуя мой лоб, потом щеки. От того, что на губах кровь, ему нехорошо, - сейчас… скажи, тебе нужны лекарства? Или постель? Или хоть что-нибудь, Изза?
Как же он хочет получить ответ, что мигом все решит… и я хочу. Я хочу, чтобы все закончилось.
- Эммет… открой окно…
Никогда не думала, что скажу это. Но Алексайо нет. Но спасения – нет. А разве же мне еще что-то нужно?
Каллен, на удивление успокоенный этой фразой, быстро кивает.
- Трудно дышать? Сейчас. ГОЛДИ! – зовет он, не спуская меня с рук, - ГОЛДИ, ОТКРОЙ ОКНО!
Почему-то только теперь, услышав его крик, я понимаю, что наверху Каролина… и даже при учете снотворного… и даже тогда… а если проснется?
Но эти мысли быстро уходят.
Окно открывается, ледяной воздух пробирается в комнату, холодя мои порезы и ссадины, забирается в горло. Блокирует желание вдохнуть глубже.
- Не смей говорить Эдварду…
Медвежонок убирает с лица мои волосы, наклонившись ниже.
- Что?
- Все… не смей…
Я отворачиваюсь и вижу, как зажигается темное ночное небо яркой бело-оранжевой вспышкой.
Я слышу, как бьется в конвульсиях нетерпения, стремясь обрушиться на меня во всю силу, гром.
Я ощущаю теплоту объятий Эммета и то, как он пытается что-то донести до меня, шепча на ухо.
А потом я снова встречаюсь лицом к лицу с молнией. Наблюдаю ее, красивую, узорчатую, близкую. Она птицей-феникс ударяет о землю.
Меня ударяет.
И я больше не вижу, не слышу и не чувствую никакой грозы. Совсем.
Нирвана.

* * *


Серый, вязкий, теплый туман. Он обволакивает, поглощает, приковывает к себе. Среди невесомости, в этой беспросветной мгле, достаточно спокойно. А спокойствие это, похоже, как раз то, чего мне так недоставало.
Я не имею представления, сколько длится это подвешенное состояние. Лениво помахивая руками, лежу и смотрю на небо, такое необыкновенное во власти туманов.
Однако вечного нет ничего и подобную истину мне давно уже нужно было уяснить.
Пробивается голос. Негромкий, вибрирующий, будто через толстую вату в ушах:
- Что же ты вытворяешь?..
В ответ говорящему отзывается тишина и легонькое постукивание клавиш. Телефон?
Мои веки вздрагивают.
- Почему, когда нужен, нет ответа?
В этом вопросе больше отчаянья, а потому воспринять молчание вслед ему труднее. Глухим стуком нетерпеливый человек ударяет по дереву.
- Ты с ума меня хочешь свести! Ну и к черту. «Мечта» стоит чьей-то жизни? Кинь ты эти самолеты!
И все. Голос обрывается, удары по клавишам обрываются, дерево вздрагивает в последний раз.
Смирение.
Я медленно, стараясь не нарушить тишины вокруг чересчур громкими вздохами, открываю глаза. Перед ними светлая пелена, веки будто свинцовые, а во рту – сухо. Я слишком долго кричала вчера.
- Белла!
Мое возвращение выдает прорезавшийся стон. Безмятежность отпускает, туман улетучивается, а на его место приходит боль. В спине. В ногах. В пульсирующей голове.
Осторожные пальцы поглаживают ладони, уложенные на простынях, теплое дыхание щекочет кожу на лбу.
- Ну слава богу…
Мне становится неловко от облегчения, прозвучавшего в тоне моего благодетеля. На вид все еще хуже, чем по ощущениям? Я вообще не должна была открывать глаз?
- Эммет?.. – голос глухой, хриплый. Не мой.
Моргаю, фокусируя взгляд на мужчине передо мной. Встревоженный, бледный, с еще больше поседевшими висками, он с вымученной улыбкой смотрит на меня.
- Ох, Белла… - я получаю нежный поцелуй в лоб. Он запускает волну непонятного, неизвестного мне доселе чувства по телу, вызывая дрожь. Это не приятность, нет. И это даже не тепло. Мне почему-то становится жарко и больно.
- Что?.. Где?..
- Дома, - он гладит мои плечи, - ты дома, моя хорошая. Ночью ты потеряла сознание, но теперь все будет хорошо.
Я замолкаю, для пущей уверенности оглядевшись вокруг. Шкафы, кровать, темные стены и гравюры. Да. Это спальня Медвежонка. Я правда еще жива.
- Как ты себя чувствуешь? – Эммет присаживается на край постели, пытливо глядя мне в глаза. Он в серых брюках и серой майке – сливается с необхватным пространством. Мне тяжело правильно расценить, где именно его тело.
- Спина болит…
Сдержав шипение, мужчина кивает. Его большая ладонь аккуратно касается моей талии, скрытой под одеялом.
- Ты сильно ударилась. Будут синяки.
- И колени…
- И колени, - он морщится, - стекло, помнишь? Будут болеть.
Прекрасный прогноз. От него сразу хочется жить. И погода… погода!
Вздрогнув и резко дернувшись вперед, отчего тысячи иголочек устремляются под ребра, к моим синякам, высматриваю за плечами Каллена-младшего окно. Вроде бы я слышу стук капель дождя… вроде бы небо серое, не черное. Вроде бы нет ничего там.
- Ты что? – Эммет удерживает меня, мягко укладывая обратно, - Белла, отлежись хорошенько, а потом будем любоваться пейзажами.
У меня дрожат губы и наверняка жалкий вид. По крайней мере, на лице Эммета живое сострадание, подталкивающее к таким мыслям.
- Белочка?.. – приглушенно зовет он.
- Гроза? – даже не исправляю данное мне прозвище на «Белла», потому что боюсь не получить честный ответ. Мне он сейчас нужен как воздух.
- Нет грозы, нет, - Эммет потирает мои саднящие пальцы в своих, утешая, - ты ее так боишься, да?
Тепло уходит, оставляя холод. Даже одеяло уже не греет меня.
- Боюсь… - по-моему, это очевидная правда. Любой, кто видел, как я себя веду, стоит небу вспыхнуть, такое зрелище не забывает. – Она меня убьет.
Мужчина вздыхает. Пальцы у него становятся нежнее.
- Но ты жива.
- Чудом…
Я запрокидываю голову, выгнув спину, и терпеливо сношу боль. С болью легко почувствовать себя живой – взаправду.
- Белла, - Эммет придвигается ко мне ближе, наклоняясь к лицу. Дает как следует разглядеть себя, свой уставший вид, свои потускневшие глаза, - я думал, у тебя эпилепсия. Мы собирались ехать в больницу.
- Это просто страх… - «просто страх»! Аж самой смешно.
- Меня уже просветили.
Во мне все обрывается от проскользнувшей мысли. Больше всего на свете боюсь, что она окажется оправданно-правдивой.
- Эдвард?.. – в голосе нет живого места. Он дрожит.
- Нет, - Эммет с горечью, с тут же проступившей хмуростью оглядывается на свой телефон, оставленный на комоде, - Эдвард не отвечает. Ни вчера, ни сегодня – я все время веду диалог с автоответчиком. Я спросил у Розмари Робинс – она прислала тебе смс.
- Ты напугал ее…
- Ты нас больше. Ты и сама испугалась. Но благодаря ей я понял, в чем проблема.
Я опускаю глаза, сморгнув незапланированную горячую слезинку. Она бежит по скуле, затем к щеке, а после через губы – к подбородку. Оставляет за собой саднящий холодный путь.
Эммет недоумением встречает мои опустившиеся плечи и то, как неловко выпутываюсь из его рук, оглянувшись на дверь. Вижу ее.
- Прости меня… - шепотом, боясь скатиться в истерику, если стану говорить громче, прошу, - я могу сегодня же поехать домой… ну, то есть к Анте и Раде… или еще куда…
Передергивает при мысли о ночевке в месте, где Каллен хранил все эти картины Маргарит. Возможно, они и были там? Там и позировали? На нашей кровати перед «Афинской школой»?
Да и «голубки»… повсюду за ним волочится тень «голубок», в которую теперь вхожу и я. И это кольцо тому подтверждение, это кольцо… а где кольцо?
Я неожиданно прерываюсь, приподняв левую руку. Пальцы побаливают, но поднять их совсем не тяжело. Нет платиновой птички.
- Изабелла, ты что такое говоришь? – Эммет, тем временем, возмущается услышанным словам, - твой дом – и здесь тоже. Ты – часть семьи. И то, что тебе нехорошо, не значит, что нужно к чертям убираться. Мы позаботимся о тебе. Я позабочусь.
Теперь влажных саднящих следа на коже два. Я нерешительно кусаю губу.
- Эммет, а где кольцо?..
Каллен сначала не может понять, о чем я – его хмурость тому явное подтверждение. Но как только поднимаю ладонь выше, к его точке обзора, догадывается.
- Вот, - он выдвигает ящик полки, выуживая мое украшение на свет божий, - ты вчера порезала им запястье, поэтому я снял.
Да. На запястье действительно глубокая царапина. Как раз многострадальный голубиный клюв и острое крылышко, что еще в Лас-Вегасе доставило нам проблемы.
При воспоминании, как Эдвард промывал мою руку, стоя за спиной, становится нехорошо. Тогда я еще могла на что-то надеяться. Теперь – нет.
- Давай я помогу тебе надеть, Изза.
Я прячу ладонь под одеяло. Качаю головой – нет сомнений, что это правильное решение. Эдвард, я уверена, одобрил бы его. Правила нарушены. Дважды.
- Не надо. В полке ему будет сохраннее.
А затем, почти сразу, не давая мужчине высказать собственное мнение или же задуматься о том, чтобы-таки натянуть кольцо на мой безымянный палец, обеими руками пожимаю его ладонь.
- Спасибо, что не выгоняешь меня, - бормочу, заглянув прямо в глаза Медвежонку, - спасибо, что заботишься обо мне… Эммет, ты очень добрый. Я у тебя в большом долгу…
- Ну что ты, Белла… - он наклоняется и осторожно целует мой лоб, - мы ведь семья, ты сама говорила. Это в порядке вещей.
- Если бы…
Я выгибаюсь еще немного, приподнимаясь на локтях – совсем каплю, просто чтобы не быть настолько ниже Каллена-младшего. От него пахнет цитрусовыми, он ласковый, он не бросил меня и не прикрылся Италией, чтобы сделать что-то то, чего не может здесь… ну почему, почему я не могу любить его? Его, в чьей жизни всегда, благодаря Каролине, светит солнце, его, который не лжет мне и без права не рассматривает под стеклом личную жизнь, его, который не нарушает те правила, что сам придумал. Он не делает больно намеренно. Он не рисует обнаженных женщин. Он не обижает меня. Он меня… он меня хочет! Как женщину хочет!
Щеки краснеют.
- Эммет… прости за вчерашнее, - говорю так тихо, что сама себя едва слышу, - эти поползновения… мне просто кажется иногда, что так не будет… что так не страшно…
Хмурясь, Медвежонок сострадательно гладит мою щеку.
- Не извиняйся. Это того не стоит.
Вот он, большой и сильный, мягкий и добрый, спокойный и заботливый, понимающий.
Так почему же я не могу дать ему шанс? Нам шанс? Хоть маленький!
Все равно он, этот гребаный шанс, никому больше не нужен.
- Эммет… - шепотом зову я, вытянув шею. Мне не хватает пары сантиметров.
Он понимает. Не делает вид, что это запретно, не упрямится, а просто… отвечает. Наклоняется, припав к моим губам и нежно, с истинным обожанием целует. Так мягко и трепетно… но с решимостью, с верой. Эдвард робок. Эдвард не позволял мне почувствовать, что вызываю бурю внутри него, а Эммет дает такую возможность. За его нежностью – желание.
И я отвечаю. Легонько, боясь сделать что-то не так, робея, но отвечаю. Даже с прерывистым вздохом для большей честности.
Однако… ничего. Нет ни искорки, ни вспышки, ни света. Такая же серая темнота, такой же туман, такие же, уже готовые снова катиться по щекам, слезы. Я не чувствую себя счастливой, целуя Эммета. Я не ощущаю, что хочу его. И я так боюсь… так боюсь, что мне придется сделать это снова!
Не люблю. Нельзя полюбить по наказу. Даже из-за обиды.
Это выглядит предательством, хоть у меня, вроде бы, благодаря действиям Эдварда есть на него право. А оно мне не нужно. Поверила бы сама раньше?
Сморгнув слезную пелену, я сама отстраняюсь. По собственному желанию, обижая Медвежонка, но не видя иного выхода. Нет его.
- Прости… - тут же сорвавшимся голосом, прикусив и без того пораненную губу, умоляю его, - Эммет, я не… мне так жаль…
Мужчина, открыв глаза, тут же качает головой.
- Все в порядке, все хорошо, - перекрывая мои бормотания, он носом ведет по щеке, - Белла, я все понимаю. Я знаю о том, что ты замужем. Успокойся. Мы ничего не сделаем, пока ты этого не захочешь.
- Но ты же… но ты же хочешь! – сбитое дыхание не дает мне говорить ровным тоном.
- Я хочу, - он с нежностью гладит мои волосы, - чтобы ты прекратила плакать. Белла, раньше или позже, так или иначе – неважно. Это не принуждение.
- Ты устанешь ждать, - потому что не дождешься! Я не сомневаюсь в этом. Не произношу, но прекрасно вижу. Эдвард Каллен как был первым мужчиной в моей жизни, которого я полюбила, таковым и останется. Последним. Даже если потом, позже я встречу кого-то… это будет совсем не то. Такое не повторяется.
Алексайо, что же ты со мной сделал?!
- Не устану, - Эммет щурится, краснея как мальчишка. Но все равно хочет сказать. Его тон мигом серьезнеет. – Белла, я люблю тебя. Я… если есть хотя бы маленькая возможность, что ты останешься со мной, я подожду. Сколько скажешь.
У меня екает в груди, дернувшись, сердце. На спине, как и вчера, от грозы, холодный пот.
Я не ожидала это слышать. Я не хотела это слышать. Я не собиралась еще одно сердце разбивать помимо своего…
- Любишь?..
Серые глаза наливаются уверенностью, голос становится громче, яснее. Эммет не оговорился, не пошутил и решил это точно не сегодняшней ночью. Что самое страшное, сегодняшняя ночь его даже не переубедила.
- Изабелла, я понимаю, что мое предложение – два по цене одного – далеко не лучшее. Но я обещаю, что если ты предпочтешь его… другим, я сделаю все возможное, чтобы ты не пожалела.
О господи…
Мамочки!
- Эммет… - у меня нет слов. Я даже забываю о том, что у меня болит, где саднит и сколько слез уже выплакала. Его признание рубит в моем сознании последние подпорки. Что-то хрупкое и бесценное с грохотом валится вниз.
- Давай так, - Медвежонок понимает ситуацию. Он садится ближе, пожимает мою руку, отстранившись от лица. Ту, на которой было еще вчера кольцо, - Белла, мы не будем поднимать этот вопрос и обсуждать его, я ни к чему тебя не стану обязывать. Однако ты будешь помнить, что я сказал, и иметь в виду, договорились? И если однажды захочешь, просто мне скажи.
Черт.
Черт, черт, черт!
Я поджимаю губы, прикрыв глаза. В серо-голубых водопадах ни намека на обиду за то, что я не признаюсь ответно, за то, что не утешаю их обладателя тем, будто и сама хочу остаться здесь, с ним и Каролиной. Эммет действительно понимает меня и действительно готов ждать.
Он без ножа меня режет…
А я, как последняя дрянь, киваю. Не могу ничего другого сделать.
- Хорошо, - удовлетворенный этим действием, мужчина подтягивает мое одеяло повыше, укрывая плечи. – Теперь отдыхай. Я разбужу тебя к обеду.
- Ты будешь дома?..
- Буду, - заверяет он, легонько чмокнув меня в лоб, - Каролина соскучилась, тебе нездоровится – сдалась мне эта работа.
- Спасибо, - вытянувшись, с признательностью глажу его широкие плечи, - Эммет, спасибо… спасибо тебе за все!
Он смущается такому искреннему порыву благодарности. Щурится, качнув головой, и встает, намереваясь дать мне отдохнуть.
- Принести тебе воды или обезболивающее?
Я без смеха фыркаю. С болью чувствую себя хоть немного живой. С болью мне проще принять то, в чем признался Эммет, а так же то, что поцеловала его сама. Впервые за столько времени предпочла чьи-то губы губам Алексайо. Предала.
- Не надо. Эммет… - прочищаю горло, поморщившись, - не говори ему…
Каллен-младший складывает руки на груди. Он понимает, о ком я, без лишних слов.
- Ты полагаешь, ему не стоит это знать?
На мои глаза наворачиваются слезы.
- Гроза уже прошла, я жива… у меня руки и ноги на месте и… я справлюсь, честно. Эммет, пожалуйста, не говори Эдварду. Он испугается… а его сердце…
Еще чуть-чуть и слезы покатятся по щекам. Я ужасно много плачу. Это оправданно?
Его сердце – мое сердце. Я никогда не сниму хамелеона с груди, я не позволю, чтобы с ним что-то случилось. Но сам факт…
Впрочем, аргумент про сердце служит достаточным по силе противодействием.
Эммет поджимает губы.
- Ладно. Через неделю он так или иначе вернется, правильно? Тогда и поговорим.
- Тогда и поговорим, - эхом вторю я, выдавив скупую, зато более-менее успокоенную улыбку, - спасибо, Эммет. Я у тебя в долгу.



Источник: http://robsten.ru/forum/67-2056-56#1456104
Категория: Фанфики по Сумеречной саге "Все люди" | Добавил: AlshBetta (02.10.2016) | Автор: AlshBetta
Просмотров: 437 | Комментарии: 11 | Теги: AlshBetta, Русская | Рейтинг: 5.0/16
Всего комментариев: 111 2 »
avatar
0
11
Спасибо! lovi06032 Так жаль Беллу. cray
avatar
0
10
avatar
0
9
Спасибо  good good good
avatar
0
8
Спасибо! lovi06032
avatar
0
7
Тяжелая ситуация для Беллы: предательство любимого, неотвеченные звонки, гроза, да еще и Эммет со своей любовью. И как ей со всем этим разобраться?!
Она вроде знает, что хочет, но не знает как справиться с открывшейся информацией об Эдварде.
Спасибо за такое быстрое продолжение! dance4 lovi06032
avatar
0
6
Эммет сразу почувствовал своим любящим сердцем, что с Бэлла совсем не в порядке...
Цитата
…Она сидит на кухне, за столом. Голова устало склонена к деревянной поверхности, худые плечи поникли, четко очерченные обтягивающей черной
блузкой, а волосы убраны на затылок.
Рюмка водки не стала большой проблемой - она помогла Бэлле высказаться и снять с души хоть небольшую  часть тяжести... И Эммет рассказывает всю правду о Маргаритах..., конечно, он оправдывает брата и пытается объяснить его поведение, не вдаваясь в суть этих отклонений..., но получается, что Каллен предавал всех голубок, прописанные правила о супружеской верности были односторонними и касались только жен..., для "их же блага", и если Конти знала о его пристрастиях, значит - знали и остальные... Но вряд ли это успокоит Бэллу - боль, унижение и пренебрежение от его предательства слишком свежи, ведь она считала себя особенной. И все оказалось для нее просто выдуманной сказкой и обманом...
Цитата
За что же он так со мной?.. – бесконечно повторяет возле  шеи  Эммета.
 Ответ отсутствует... А Эммет, как может, пытается успокоить, согреть..., он снова покоряет своим великодушием, терпимостью и заботой.
И сна как ни бывало - в голове только мысли о Маргаритах, о своей ненужности и использованности, об обмане и пренебрежении ею старшим Калленом.
А вот и пришло время для первой весенней грозы, Бэлла и так сломлена, но эти гром и молния ее просто добивают...
Цитата
«Я буду рядом. Когда будет гроза, обязательно буду». 
Но он обманул - его нет рядом, а есть всепоглащающий ужас и желание умереть..., и ко всему прочему на полу разбитый стакан, множество мелких осколков, кровь, ссадины, ушибы, раны...
Именно в этот момент я просто возненавидела Эдварда - своим самоедством, своим идиотским поступком он подвел девочку к самому краю, она даже была готова отдаться Эммету, чтобы почувствовать себя живой... Но именно он сейчас рядом -  испуган, растерян, не знает как помочь ей справится с приступом паники...
Цитата
Я ощущаю теплоту объятий Эммета и то, как он пытается что-то донести до меня, шепча на ухо.
И пусть это называется "нирваной", но долгожданный покой пришел..., пусть и с потерей сознания.
Эта жуткая, почти убившая ее ночь, перешла в утро. Она слышит голос Эммета, пытавшегося дозвониться Эдварду и видит его самого - "встревоженного, бледного, с еще больше поседевшими висками,  с вымученной улыбкой". Поцелуй Эммета - нежный и трепетный не производит на Бэллу нужного впечатления, она бы хотела дать шанс этому замечательному человеку.... но не любит и не хочет быть предательницей своего чувства... Теперь она знает. что любима Эмметом, который хочет видеть ее своей женой и хозяйкой в доме..., но ее ДА он никогда не услышит...
Прочитала еще вчера, но на меня обрушился настоящий шквал эмоций и все мысли разбежались - так и не смогла отписаться. Невероятно сильно и жестко- я переживала за Бэллу - как за саму себя, так было больно.
Большое спасибо , я в восторге- хотя по -другому и не бывает.
avatar
0
5
Спасибо .
avatar
0
4
Ужасная гроза и Эдварда нет рядом, как обещал. Эммет не особо помог, потому что не в курсе главного страха Беллы. А у Эдварда нет совести, почему не отвечает на звонки из дома, так нельзя. Кому нужен этот шанс, который он дал Белле начать жизнь без него. Спасибо большое. lovi06032
avatar
0
3
СПАСИБО!!!
avatar
1
2
Спасибо , за классное стихотворение Ахматовой . Где-то читал , что это стихотворение , она посвятила Василию , её другу . Умершему в 26 лет от чахотки , хотя была замужем за Гумилевым , и звали его не Васей . Так Изабелле , это как раз в тему .
1-10 11-11
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]