Его рука пробирается мне под платье, и вместе с тем моя кожа словно вспыхивает. Незримо тлеет всюду, где прикосновения следуют всё выше и выше, обхватывая меня, притягивая ближе и наконец совсем прижимая. Я и сама не замечаю, как Эдвард оказывается сверху, и мы уже не сидим, а лежим.

Впервые очутиться с Эдвардом Калленом в одной кровати оказывается тем, что приносит противоречивые эмоции. Он освобождает мне пространство, отодвигаясь влево, и тем самым я занимаю ту же сторону, на которой сплю и дома. Я накрываюсь лёгким пледом, одним на двоих, но между нами будто кто-то проводит чёткую границу, и с одной стороны я ощущаю уют и спокойствие, но в то же время чувствую себя жутко неправильно. Скованной даже больше, чем когда ещё стояла у двери.

Я едва успеваю договорить, как Эдвард целует меня. Безоговорочно, самую малость грубо, но ласково и с ощущением накопившейся тоски. Не думая, я инстинктивно обхватываю его ногами, когда его тело совсем сближается с моим, внушая приятную тесноту, необходимость и влечение. Поцелуй становится всё глубже и лишает кислорода. Отнимает дыхание. Настойчиво-властные губы, тёплая рука, обхватывающая шею, чтобы не дать увернуться. 

Я умолкаю на полуслове, ощутив уже знакомое прикосновение к ноге. Но при свете дня оно не было таким... таким настолько пронизанным эмоциями. Не отдавало страстью и глубинной потребностью на уровне инстинктов. Знаете, когда вы делаете что-то будто в беспамятстве и только потом, совершив это, словно приходите в себя, и возвращаетесь в реальный мир.

Эдвард склоняется ко мне, и его правая рука пробирается под мою джинсовую куртку со стороны спины. Я думаю, что вот-вот почувствую желание осмотреться, убедиться, что нас никто не видит, но ощущаю лишь необходимость, чтобы он коснулся меня ещё больше. Стал ближе. И всё же я почти пугаю саму себя, когда моя ладонь стремительно обхватывает сильную и красивую левую руку ниже локтя.

- Эдвард... - мы сидим в машине на парковке около арены уже никак не меньше пары минут, но я не тороплюсь заводить двигатель и чувствую неуверенность Беллы, пристёгнутой на переднем пассажирском сидении.

- Если с тобой или с малышкой что-то случится, я не переживу, ясно?

- Папа, а мы скоро поедем домой?

- Да, сразу после того, как мамочке вручат диплом.

- А это долго? - Эйден дёргает мою белую рубашку за рукав.

- Ты где-то остановился?

- Нет.

- Тогда... куда ты? Почти ночь на дворе. Останься... - это звучит убедительно и уверенно, и не так, будто ей потребовалось эмоционально переступить через себя, чтобы сказать эти на первый взгляд незатейливые слова.

- Что ты делаешь?

- Он коснулся моей обуви, а она далеко не самая чистая. Прости…

- Ничего, я разберусь. Иди ко мне, Эйден, - Белла поднимает его с пола, обернув руку вокруг маленького туловища, столь уверенно и стремительно, как, думая лишь о том, что надо соблюдать повышенную осторожность, я вряд ли бы смог.

- Поэтому ты так себя запустил? - она касается моего основательно заросшего щетиной лица, и её голос глух и печален, а я только могу представлять, насколько там всё плохо, потому что стараюсь лишний раз не смотреть на себя в зеркало.

- Может быть, мне просто нравится? Смена имиджа, и всё такое.

- А что об этом думает Белла? - это последнее, что она стала бы делать. Размышлять, как я тут поживаю и выгляжу.

- Одному оставаться нельзя. Таня бы этого не хотела, - ну, мы никогда не узнаем всей правды. За человека никто не может сказать однозначно, а её нет, чтобы поведать нам, какого бы будущего ей хотелось для меня.

- А что, если я не думаю, что могу? Действительно провести с кем-то всю оставшуюся жизнь?

Я оглядываюсь назад, на Эйдена на заднем сидении, понимающий, что через каких-то пару недель ему исполнится полгода, а Белле в тот же день девятнадцать, а меня даже не будет рядом, чтобы их поздравить и отметить оба этих события в узком кругу, но осознающий, что каждый из нас сделал свой выбор. Не в пользу друг друга, но какая теперь уж разница. Она должна выучиться, получить образование и стать тем, кем хочет, даже если сама пока ещё не определилась, а я… мне остаётся лишь её отпустить.

- Мне просто хотелось видеть тебя лицом к лицу, вот и всё. А сейчас садись в машину. Я сложу коляску.

- Прости, Эдвард, но я не сяду. И в твой дом мне тоже пока не хочется. Мне нужны пространство и воздух. Я там словно задыхаюсь...

Каллен отлучается к машине и возвращается с пледом. Я расправляю его со своей стороны не слишком быстро, в то время как Эдвард уже опускается на спину. Складки на его серых джинсах автоматически расправляются в тот же миг. Лёгкий ветер проходится по телу мужчины, но он будто не замечает того, как потоки воздуха жаждут забраться под бежевую рубашку с завёрнутыми рукавами и чуть приподнимают ткань над поясным ремнём. Но я вижу всё.

Он поворачивает голову ко мне, даже не вздрогнув от звучания моего голоса. Я бы испугалась, если бы кто-то оказался у меня за спиной подобным образом, но Эдвард Каллен выглядит вполне спокойно. Нельзя сказать, что для него я словно сливаюсь с окружающей природой, но в остальном я ощущаю, что, может быть, совершаю ошибку. Что-то запретное. В нас здесь вдвоём уже есть что-то безрассудное. Может случиться всё, что угодно, и никто об этом не узнает. Никто даже не будет знать, где меня искать.

Я наблюдаю за тем, как Эдвард Каллен улыбается своей спутнице, и чувствую ухудшение настроения, в то же время осознавая собственную глупость. Ведь стараться не заснуть из-за кого-то, кого ты совсем не знаешь, это не иначе, как нелепо. Единственное оправдание, которое приходит мне на ум, заключается в том, что при свете дня мыслить рационально гораздо проще, чем ночью. Но я всё равно продолжаю созерцать. И именно в этот момент Элис и обнаруживает, что я словно потерялась.

Каллен вдруг оказывается рядом со мной. Я собираюсь сказать, что он не может говорить мне такие слова, но внезапно забываю обо всём, о чём только что размышляла и как хотела действовать. Из-за подушечки большего пальца мужчины, оказавшейся на моей нижней губе, способность думать адекватно покидает меня. Отныне я словно статуя, какая-то окаменелость или скульптурное изваяние.