Пролог

Помните рекламу «До и после»? Тренажеры, таблетки, чудодейственные кремы - что только нам не предлагают купить. Сравнивают две фотографии, все было плохо, и вдруг стало просто замечательно. Толстуха волшебным образом превращается в худышку, страшилище в писаную красавицу, а пивной животик приобретает сексуальные кубики. Вот и моя жизнь разделилась на «До» и «После», только эффект был прямо противоположный. До встречи с ним моя почти идеальная жизнь текла размеренной рекой, а после превратилась в бурлящий поток, непредсказуемо меняющий направление. Засыпая, я не знала, что ожидать от дня грядущего. Мне казалось, что все, что могло невероятного со мной случиться, уже случилось, но новый день приносил очередной сюрприз. Моя жизнь превратилась в сплошной хаос. И все из-за него.

Отрывок из 1 главы.
Глава 1.1 Я и моя семья.

POV Белла

Началось всё с того, что родители подарили мне квартиру. «Радуйся», – скажете вы, а я насторожилась. Мои родители - несколько необычные люди, знаю, что нельзя на них жаловаться, они тебе подарили жизнь и все такое, но когда их не двое, а четверо, как в моем случае, то это неизбежно.

Брак моих родителей был счастливым, вот только недолговечным. Рене и Чарли развелись, когда мне было пятнадцать, через пару лет вышла замуж мама, еще через год папа женился во второй раз. Вторая попытка для моих родителей оказалась более успешной. Их вторые половинки не имели собственных детей и приняли меня как родную. С тех пор у меня две мамы и двое отцов. Вот такая большая, дружная и нестандартная семья. Предел мечтаний, да мне и грех жаловаться, но их чрезмерная забота и опека порой выводила меня из себя.

Мало мне было Рене с ее постоянным желанием меня «одеть – переодеть – примерить – купить обновки» и Чарли с его фанатичной заботой о моей безопасности, так еще добавилась Сью с манией здорового образа жизни и Фил с постоянным желанием всучить мне денег. Мама воспринимала меня как свою личную куклу, отец как тренажер по самозащите, для Сью я была дегустатором ее новых блюд, а для Фила – объектом для вложения денег. Но было что-то и хорошее, от мамы я получила собственный стиль в одежде, так что не стыдно показаться на людях; папа обучил приемам самообороны, теперь не страшно по вечерам ходить одной, Сью привила мне любовь к кулинарии, голод мне теперь не грозит, а Фил научил рационально распоряжаться деньгами. Их способности были как благодатью, так и моим проклятием.

Несмотря на то, что Рене и Сью были заядлыми домохозяйками и отродясь не работали, да их мужья никогда этого и не требовали, обе семьи были достаточно обеспеченные. Чарли имел собственный бизнес – охранное предприятие, а Фил возглавлял риэлтерскую контору, поэтому их драгоценное чадо, то есть я, ни в чем не нуждалась.

Я могла стать капризной и избалованной, но каким-то чудом избежала этой участи, и более того - стыдилась своей обеспеченной жизни. Одевалась скромно, не выставляла напоказ дорогие вещи и наотрез отказалась ездить на машине с личным водителем, предпочтя школьный автобус. Наверное, в большей степени все это было сделано из–за моих друзей – Розали и Джаспера. Мы были соседями и одногодками. Ходили в один садик, потом в школу. Они мне стали братом и сестрой, которых у меня никогда не было. Их жизнь складывалась отнюдь не так благополучно, как у меня, и мне не хотелось обижать их, выделяясь. Все покупалось в тройном объеме. Мама знала, что я никогда не надену вещь, если у моих друзей не будет чего-то похожего.

Тетя Джули, как я ее называла, была матерью-одиночкой с двумя детьми-близнецами и работала в больнице медсестрой. Скромной зарплаты едва хватало на самое необходимое. Рене и Чарли старались быть ненавязчивыми, довольно деликатно помогали семье подруги. То мама брала близнецов с нами за покупками школьной одежды и принадлежностей, то Чарли привозил меня к ним на ночевку с изрядной провизией, а еще частенько мы все вместе отдыхали на море.
Но чаще всего Роуз с Джаспером ночевали именно у нас во время ночных дежурств матери. В такие дни я была бесконечно счастлива. Дом заполнялся смехом, шумными играми и семейным теплом. Родители были рады: их дочь постоянно улыбалась, хорошо ела, вовремя засыпала и послушно себя вела. Поначалу близнецы Хейлы жутко стеснялись, но раз за разом все больше осваивались и в скором времени стали чувствовать себя как дома. Каждый поход к нам в гости воспринимался как праздник и поощрение за хорошее поведение и учебу.

Так мы и росли все вместе до пятнадцати лет, пока мои родители не решили развестись. Но даже после переезда в новый дом мои отношения с близнецами не изменились, наша дружба только окрепла. Куда делся их отец, Роуз мне рассказала только на выпускном вечере после изрядного количества коктейлей. Как оказалось, он их бросил ради беременной любовницы, когда ей с братом было по три года, и с тех пор они о нем ничего не слышали. Из-за этого ко всем особям мужского пола Розали относилась крайне скептически и с изрядной подозрительностью.

После развода мои родители сохранили теплые отношения и, что самое интересное, они даже дома купили рядом, чтобы их чадо не чувствовало себя обделенной вниманием обоих родителей. Позже, когда появились их вторые половинки, я некоторое время с настороженностью относилась к новым родственникам, но их доброта, мягкость, ласка и тепло в итоге сделало свое дело. Никто не стал возражать, когда я Фила и Сью стала называть папой и, соответственно, мамой номер два. Все это восприняли как само собой разумеющееся.
Я кочевала от одних к другим и обратно. Иногда вместе со мной кочевали и близнецы. Четко составленное расписание ночевок висело на холодильниках в обоих домах. Меня фактически разрывали на части. Так продолжалось достаточно долго. Они мне даже не разрешили жить вместе с Роуз в общежитии, когда мы учились в университете. Учебу близнецов, естественно, оплатили мои родители, заявив на возражения тети Джули, что все их дети (Джас с Роуз не миновало звание почетных детей семьи Свон) должны быть с высшими образованиями. Розали поступила на экономический, Джас стал архитектором, а для себя я выбрала специальность «банковское дело». Я мечтала дожить до окончания университета, чтобы наконец-то стать взрослой. Мне хотелось свободы и самостоятельности. По окончании обучения я, недолго думая, собрала чемоданы, запутавшись в их количестве, и из дома, вернее домов, съехала.

http://twilight-saga.ru/forum/41-8318-1 http://twilightrussia.ru/forum/37-14828-1

Эй, ты.
Да, ты.
Ты, с этими своими длинными каштановыми волосами и винтажной футболкой завязанной на животе.
Я думаю, что ты прекрасна.
Ты знала об этом?
Я думаю это прекрасно, то, как ты любишь британскую литературу. Я знаю, что ты любишь ее, потому как мы в одном шекспировском классе, и ты сидишь рядом со мной. И я так же знаю, что ты здесь не из-за большой любви к Шекспиру. Он тебе вообще не нравится, но ты отчаянно пытаешься понять его. Он приводит тебя в замешательство. Я знаю об этом по твоей симпатичной складке на лбу, в то время как профессор зачитывает какой-нибудь отрывок. Но ты умна и проницательна, ты стремишься понять, что такого замечательного есть в Шекспире, так что ты внимательно слушаешь. У тебя есть эта ручка, которая постоянно находится между твоих губ, и ты грызешь ее всякий раз, когда ты задумчива, или смущена, или в высшей степени раздражена тем, что услышала.
Ты грызешь ее часто, потому что Шекспир сбивает с толку.
И ты, и я во многом не согласны друг с другом, но мы достигли обоюдного согласия по поводу Шекспира. Я знаю это, потому что ты только разговаривала со мной за кофе.
Наш самый первый кофе.

- Сын мой, настал твой час спуститься на землю с небес и подарить людям любовь, - величественный бог Уран пришел к Эросу, держа в руках лук и колчан со стрелами. - Ты долгое время соединял в пары богов на небесах. Теперь пусть люди узнают, что это значит - любить.

- Отец, а если меня кто-нибудь увидит? Люди могут причинить мне боль? Они жестокие и безрассудные в своих мыслях и поступках, - Эрос забрал из рук отца оружие.

- Тебя никто и никогда не сможет увидеть. Ты же бог! Люди настолько слепы, что часто не видят Бога даже в себе. Как же они смогут увидеть Бога вне себя? - Уран по-отечески похлопал сына по плечу и собрался было уходить, но тут задумался и остановился.

- Есть что-то еще, что ты хотел бы мне сказать, отец? - тихо спросил Эрос.

Уран еще какое-то время молча размышлял.

- Да, есть еще кое-что. Один день в году тебе необходимо трудиться особенно усердно. Ты будешь брать с собой в два раза больше стрел. И в этот день ты будешь находиться среди людей, ходить ногами по земле.

- Ногами по земле? - Эрос впитывал информацию, полученную от отца. Он трепетал, представляя себя на земле, ее твердую почву под своим божественными ногами.

- Есть еще кое-что, сын мой, - Уран сжал переносицу двумя пальцами и зажмурился. Было видно, что разговор давался ему все труднее. Эрос молча ждал, и его отец снова заговорил: - Послушай, сын, ты столько веков дарил богам любовь на небесах, соединял их в пары, но сам до сих пор остаешься одиноким. Это неправильно. Мы с твоей матерью Афродитой  спорили последнюю тысячу лет и пришли к твердому решению: каждый год, когда ты будешь спускаться так близко к людям, у тебя будет шанс встретить на земле девушку, чистую, светлую, с которой вы сможете полюбить друг друга, и она станет твоей спутницей в семейной жизни.

Эрос не отрывал глаз от отца, внешне он сохранял молчание, но в его голове неслись тысячи мыслей. И вот когда ему захотелось задать Урану кучу вопросов, он как всегда опередил сына:

- Если ты встретишь такую девушку на земле, и она увидит тебя так же, как я вижу сейчас, то вы полюбите друг друга с первой секунды, с первого взгляда, любовь заполнит ваши сердца. Но тебе придется выстрелить из своего лука стрелой прямо в ее сердце. Физическое тело девушки тут же погибнет, и вы оба вознесетесь на небеса и будете жить здесь с нами. Все небесные жители примут ее с радостью и любовью, она будет равна всем нам.

- Отец, а если я не выстрелю в нее? - Эрос задумчиво кусал свою нижнюю губу.

- Не вздумай так поступить! - взревел Уран, и его гнев заполнил небеса. - Если ты не сделаешь всё, как я сказал, если ты не уничтожишь ее тело, а дотронешься до девушки, пока она остается человеком, то лишишься своего божественного дара и останешься на земле навсегда. Ты будешь проклят всеми небесными богами! Помни об этом...

Дочка захныкала, и я снова вздрогнула и проснулась. Сон был такимзыбким, что я с трудом поняла, где я и почему я здесь, но, собственно, понимать
это было совершенно не обязательно, чтобы почти машинально делать то, что
должна была – выползти из постели, пошатываясь, добраться до кроватки, взять
девочку на руки и попытаться успокоить прежде, чем она разбудит Джимми и Чарли.

В последнее время это приходилось делать так часто, что я отточила
движения почти до полного автоматизма. Наверное, я и с закрытыми глазами могла
бы добраться до дочки и совершить все наши ночные процедуры, а потом могла бы
вернуться в свою постель, так толком и не проснувшись. Но так у меня никогда не
получалось, и я все чаще возвращалась к мысли, а что будет, если как-нибудь я
раз – и не смогу подняться.
За окном занимался унылый серый рассвет, и погода тоже оптимизма и сил
не прибавляла. Почему мне никто не говорил, что быть сильной женщиной так сложно?
Чем больше силы от меня требовалось, тем слабее я становилась. Все говорили,
что восхищаются моей выдержкой и достоинством. Они просто никогда не видели
меня в те минуты, когда я оставалась наедине с собой.
Дочка стала уже такой тяжелой, что я уставала долго держать ее на
руках. Поэтому, стоило ей успокоиться и начать засыпать, я садилась в
старенькое кресло-качалку и сидела с ней, слушая, как она дышит, до тех пор,
пока она не засыпала достаточно крепко, чтобы я могла уложить ее в кроватку. В
последнее время она спала очень беспокойно, просыпалась по ночам гораздо чаще,
чем в первые месяцы жизни, и долго жалобно плакала, пока я не брала ее на руки
и не начинала ходить с ней по комнате, уговаривая успокоиться. Нередко она
вообще отказывалась засыпать, кроме как у меня на руках, и иногда мы с ней так
и проводили целые ночи, сидя в кресле-качалке и ожидая рассвет.
Дочка как будто переживала все то, что переживала я.
 
Поспать мне сегодня опять не удалось, зато, когда папа спустился вниз,
громко топая по ступенькам, завтрак уже был готов, и мне оставалось только
сделать Джимми сэндвичи на обед.
- Доброе утро, ребенок! – Чарли теперь каждый день осматривал меня так,
как будто он был врачом, а я – пациенткой с неизвестной болезнью. – Как дела?
Он был невероятно нежен каждый раз, как задавал этот вопрос. Я
чувствовала, как ему важно, чтобы я всегда могла честно ответить ему «хорошо»,
и как он всячески пытается поддержать меня. Пожалуй, эту его чуть неуклюжую, но
преданную и неизменную поддержку я сейчас ценила больше всего – и все же была
бы ему очень благодарна, если бы он не так откровенно рассматривал меня,
пытаясь угадать мое состояние.
- Все отлично, - с почти не наигранной улыбкой ответила я. В конце
концов, плохо мне становилось только в одиночестве. А с детьми и с папой всегда
было хорошо. Улыбаться им, разговаривать с ними обо всем на свете, отвечать на
их вопросы, заботиться о них. Чему еще мне оставалось радоваться? А это и так
уже очень много. – Последи за кофе, я пойду разбужу Джимми.
Он улыбнулся мне, стараясь понять, крылось ли что-нибудь за моей
спокойной утренней хлопотливостью, и кивнул, коротким движением чуть
подержавшись за мое плечо.
Папа помогал мне не только моральной поддержкой. У нас был договор, что
каждое утро он отвозит в школу Джимми – он как раз пошел в первый класс. Я
оставалась дома с дочкой, и меня здорово выручало, что по утрам, проводив
«мужчин», я могла еще немного понежиться в кровати и иногда даже засыпала.
Правда, вставать и готовить завтрак все равно приходилось – иначе мой ребенок
весь учебный год завтракал бы исключительно пережаренной яичницей с острым
беконом, который никогда не переводился в холодильнике у Чарли.
Джимми выглядел удивительно умиротворенным, когда спал – будить его
было для меня еще одной пыткой. Проснувшись и протерев глаза, он всегда весело
подскакивал в кровати, торопясь спихнуть с себя одеяло, и, подскакивая, сразу
тащил меня к сестренке. Для него день начинался только после того, как он
убеждался, что она крепко спит, и, переводя взгляд с нее на меня, он улыбался
своей чудесной, огромной белозубой улыбкой, которая делала его до боли похожим
на отца.
- Мама, мы сегодня пойдем гулять? – Джимми уписывал завтрак за обе
щеки, и по его подбородку струились два веселых ручейка апельсинового сока. –
Давай пойдем на берег, как в пятницу! Тогда это получится мой самый любимый
день – нет английского, берег и две физкультуры!
Я улыбнулась. Вкусы у сына явно не мои.
- Если погода будет хорошая, то пойдем.
- И вернемся только поздно вечером?
- Нет, вернемся чуть пораньше. Сегодня ты едешь ночевать к папе. Вы
договорились по телефону, помнишь?
Джимми энергично закивал, разбрасывая вокруг себя апельсиновые брызги.
- Пойду еще раз взгляну на Тэсси! – он соскочил со стула, так что тот
закачался.
- Не забудь бутерброды!
Он схватил сверток и умчался наверх прежде, чем я успела вытереть ему
рот.
- Поспеши, чемпион, я уже иду заводить машину! – Чарли тоже с трудом
успевал следить за столь быстрыми передвижениями Джимми, но мог хотя бы давить
авторитетом дедушки, которым страшно гордился.
Они всегда устраивали страшную возню, прежде чем уехать, и Джимми в
основном здорово опережал Чарли во всех их дружеских потасовках. Сегодня не
было исключением – они вдоволь попинались и погонялись друг за другом и только
потом уселись в машину. Как и каждое утро, я вышла на крыльцо проводить их,
убедившись, что дочка спокойно спит – в отличие от ночи. Полицейская машина
тронулась с места, Чарли приветственно улыбнулся мне на прощанье, а Джимми на
заднем сиденье так активно махал рукой, прижимаясь носом к стеклу, что от
мелькания его ладошки рябило в глазах.
Я махала им вслед, пока они не скрылись за углом, и вот это был один из
двух моих самых нелюбимых моментов каждого дня. Самые нелюбимые – когда,
проверив, как спит Джимми, мы с Чарли расходились по комнатам на ночь, и
сейчас, когда они уезжали в школу, а я оставалась дома. Это были редкие моменты
моего отдыха – если дочка спала, то больше никто не требовал моего внимания, а
значит, я оставалась совсем одна. А оставаться совсем одной я отвыкла и не
хотела снова привыкать.
Поддавшись утренней слабости, я медленно опустилась на влажные
ступеньки крыльца, убирая со лба налипшие пряди, и уставилась в лес перед
домом. Заканчивался октябрь, и в лесу уже видны были нездоровые, изнуренные
просветы, оставленные осенью. Сколько раз я уже встречала осень в Форксе и его
окрестностях, и никак не могла без грусти видеть, как увядает здешняя природа,
как меняется и становится совсем унылым пейзаж. А уж нынешняя осень особенно
меня пришарашила, и сейчас она, казалось, хотела еще более властно напомнить о
своем присутствии.
Было раннее утро, все соседи еще спали, и в тишине одиночество
чувствовалось более остро. А сегодня в прозрачном воздухе из-за назревающего
дождя чувствовалось странное неспокойство, как будто кто-то наблюдал за мной,
спрятавшись за кромкой усталого, как будто обескровленного леса. От
взбаламутившейся тревоги стало еще тоскливее. Я уронила голову на руки и с
трудом удерживала слезы. Начинать новый день не было ни желания, ни сил. Я
почти точно знала, что он мне принесет. И что все, что ждет меня, могло бы и
должно было бы быть в радость. И что я буду изо всех сил держаться за эту
радость, почти не ощущая ее внутри. Потому что внутри у меня будет только мое
звенящее одиночество, которое мне не с кем разделить.
 Может быть, дочка позволит мне еще час или два позаниматься собой
или домом. А потом, когда она проснется, я буду принадлежать ей. Стоило мне
отвлечься или передать ее кому-то, как она начинала хныкать и напрочь отказывалась
играть, есть или спать. С тех пор, как мы переехали к моему папе, она,
казалось, перестала признавать кого-то, кроме меня, редко-редко снисходя до
ласки Чарли или Джимми.
Когда уроки у Джимми закончатся, мы заберем его из школы, и я буду
радоваться, видя, как он что было силы бежит ко мне, намного опережая других
мальчишек. Мы отправимся гулять, все втроем, и Джимми будет гордо помогать мне
везти коляску и оживленно расспрашивать обо всем, что попадется на пути. Мы
погуляем по нашей дорожке в лесу и, может быть, дойдем до обрыва, где он любит
лазить по деревьям. Уже начнет темнеть, когда мы вернемся домой. Джимми поможет
мне уложить сестренку на дневной сон, а мы с ним поедим и сделаем уроки, пока
она будет спать. Вернется с работы Чарли, будет нахваливать мой ужин, поиграет
с Джимми, или же мы вчетвером посидим на ковре перед телевизором, ничем
особенно не занимаясь. Мы с Джимми выкупаем девочку, а потом будет купаться он,
с удовольствием ныряя в ванной и устраивая целые баталии из игрушечных кораблей.
Чарли почитает ему на ночь – эту привилегию мы с ним чередовали, как будто муж
и жена – и мальчик почти сразу заснет, и во сне у него будет умиротворенное,
ясное лицо, как у его отца в молодости.
Потом я буду долго сидеть с Чарли, отвечая на его вопросы, обсуждая с
ним городские новости, выражая ему благодарность за поддержку, или же просто
составляя ему компанию – он говорил, будто снова чувствует себя отцом старшей
школьницы, и этот возврат в прошлое, несмотря ни на что, очень радовал его. А
на самом деле, я просто отдаляла тот момент, как он пойдет спать, громко
хрустнув немолодыми суставами и долго, очень нежно обнимая меня перед сном, как
будто бы вкладывал в это вечернее объятие все свое беспокойство за меня. Но он
обязательно уходил в свою комнату – и тогда я снова оставалась одна.
Поднявшись с холодных ступенек, я вошла снова в дом, пытаясь не
позволять себе расклеиться, и занялась делами. Нельзя грустить, нельзя болеть,
нельзя уставать. Нельзя никому показывать, что ты грустишь, болеешь и устала. Мне
иногда так не нравилось быть сильной женщиной.