Фанфики
Главная » Статьи » Народный перевод

Уважаемый Читатель! Материалы, обозначенные рейтингом 18+, предназначены для чтения исключительно совершеннолетними пользователями. Обращайте внимание на категорию материала, указанную в верхнем левом углу страницы.


Сара Груэн "Воды слонам!"

ГЛАВА 7


Номера на вагонах расставлены в полнейшем беспорядке, так что найти вагон номер 48 мне удается далеко не сразу. Он выкрашен темно-бордовой краской, и во всю длину вагона золотыми буквами в фут вышиной значится: «БРАТЬЯ БЕНЗИНИ: САМЫЙ ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ЦИРК НА ЗЕМЛЕ». А под ними сквозь свежую краску едва заметно проступает другое название: «Цирк братьев Кристи».

– Якоб! – доносится из окна голос Марлены, и миг спустя она уже появляется в конце вагона и свешивается через перила так резко, что юбка закручивается вокруг ног. – Якоб! Как я рада, что ты пришел. Заходи скорее!

– Спасибо, – говорю я, оглядываясь. Взобравшись на подножку, я прохожу вслед за ней по длинному коридору до еще одной двери.

Купе номер 3 просто грандиозно, а вот номер на нем явно неправильный: оно занимает половину вагона, а внутри есть еще как минимум одна комнатка, отгороженная плотной бархатной шторой. Само купе отделано ореховым деревом и обставлено мягкой мебелью.

Еще в нем есть обеденный уголок и встроенная в нишу кухня.

– Чувствуй себя как дома, – говорит Марлена, указывая мне на один из стульев. – Август подойдет через минуту-другую.

– Спасибо, – отвечаю я и сажусь.

Марлена усаживается напротив.

– Ох, – восклицает она и снова вскакивает, – и никудышная же из меня хозяйка! Хочешь пива?

– Спасибо, – говорю я. – Это было бы просто шикарно.

Она проносится мимо меня к рефрижератору.

– Миссис Розенблют, можно вас спросить?

– Пожалуйста, зови меня просто Марленой, – просит она, открывая бутылку. Достав высокий бокал, она медленно наливает пиво по стеночке, чтобы не было пены. – И спрашивай, конечно же. – Протянув мне бокал, она возвращается еще за одним.

– Откуда у всех в этом поезде столько спиртного?

– Обычно мы начинаем сезон с Канады, – отвечает она и снова присаживается. – А у канадцев куда как более цивилизованные законы. Твое здоровье, – добавляет она, поднимая бокал.

Мы сдвигаем бокалы, и я делаю глоток. Какое чудесное прохладное светлое пиво.

– А что, пограничники не проверяют?

– А мы прячем выпивку у верблюдов.

– Простите, не понял, – признаюсь я.

– Верблюды плюются.

У меня чуть пиво через нос не выливается. Она тоже прыскает и, смутившись, прикрывает рот ладонью, а потом вздыхает и отставляет бокал в сторону.

– Якоб!

– Да?

– Август рассказал мне, что случилось сегодня утром.

Я смотрю на свою пораненную руку.

– Он так расстроился. Ты ему нравишься. Честное слово. Это всего лишь… ну, не так просто объяснить, – она опускает глаза и краснеет.

– Да ладно, – отвечаю я. – И думать забудьте.

– Якоб! – раздается из-за моей спины голос Августа. – Дружище, дорогой! Как славно, что ты смог выбраться к нам на ужин. Я погляжу, Марлена уже налила тебе выпить. А в костюмерную водила?

– В костюмерную?

– Марлена, – говорит он, печально качая головой и укоризненно грозя ей пальцем. – Ай-яй-яй, как нехорошо, дорогая.

– Ой, – подскакивает она, – совсем забыла!

Август подходит к бархатной шторе и отдергивает ее.

– Алле-оп!

На кровати разложены бок о бок три наряда. Два фрака, причем к каждому полагается пара туфель, и чудесное платье из розового шелка с обшитыми стеклярусом горловиной и подолом.

Марлена вскрикивает, хлопая от радости в ладоши. Схватив с кровати платье, она прикладывает его к себе и принимается кружиться по купе.

Я поворачиваюсь к Августу:

– Но ведь это же не от веревочника, так?…

– Фрак – на веревке? Не смеши меня, Якоб. В работе главного управляющего зверинца и конного цирка есть свои плюсы. Можешь переодеться там, – говорит он, указывая на полированную деревянную дверь. – А мы с Марленой – прямо тут. Такого у нас еще не было, да, дорогая?

Она хватает розовую туфельку и ласково тычет ею Августа.

Последнее, что я вижу, закрывая за собой дверь в ванную, – переплетенные ноги, опрокидывающиеся на постель.

Когда я возвращаюсь, Марлена и Август являют собой саму благопристойность, а за спиной у них, вокруг столика на колесах, уставленного блюдами с серебряными крышками, суетятся три официанта в белых перчатках.

Платье Марлены едва прикрывает плечи, из-под него торчат ключицы и тоненькая лямка лифчика. Перехватив мой взгляд, она поправляет лямку и снова краснеет.

Ужин просто великолепен. Сперва нам подают суп-пюре из устриц, потом – говядину, вареную картошку и спаржу в сливочном соусе, за которой следует салат из омаров. Когда приносят десерт – английский сливовый пудинг под коньячным соусом, мне кажется, что в меня не влезет больше ни кусочка. Однако не проходит и минуты, как я уже выскребаю тарелку ложкой.

– А ведь Якоб-то у нас не наелся, – нарочито медленно произносит Август.

Я замираю с ложкой в руке.

Тогда они с Марленой начинают хихикать, и я в ужасе опускаю ложку.

– Ну, что ты, мальчик мой, я же пошутил – неужели непонятно? – фыркает Август и похлопывает меня по руке. – Ешь, если нравится. Вот, возьми еще.

– Да нет, я больше не могу.

– Ну, тогда выпей еще вина, – говорит он и, не дождавшись ответа, вновь наполняет мой бокал.

Август до того любезен, обаятелен и шаловлив, а наши вечерние наряды так прекрасны, что мне начинает казаться, будто бы происшествие с Рексом было не более чем неудачной шуткой. Когда он принимается рассказывать мне, как ухаживал за Марленой, лицо его лоснится от вина и сентиментальности. Он вспоминает, как сразу распознал ее талант дрессировщицы, едва она вошла в зверинец три года тому назад. Почувствовал, как ее приняли лошади. И, к вящему неудовольствию Дядюшки Эла, отказался сниматься с места до тех пор, пока не покорил ее и не взял в жены.

– Да, пришлось потрудиться, – объясняет Август, выливая остатки шампанского из бутылки в мой бокал и открывая следующую бутылку. – Марлена – это тебе не какая-нибудь кокотка, к тому же она была почти что помолвлена. Но быть женой богатенького банкира – ведь это же так скучно, правда, дорогая? Так или иначе, ее призвание – именно цирк. Не каждому дается работать с лошадками. Это же дар божий, шестое чувство, если пожелаешь. Эта девочка говорит с лошадьми – и, представь себе, они слушают.

Четыре часа и шесть бутылок спустя Август с Марленой танцуют под песню «Может, это луна», а я отдыхаю в мягком кресле, закинув правую ногу на подлокотник. Август кружит Марлену и останавливается, держа ее на вытянутой руке. Его качает, волосы у него взъерошены, галстук-бабочка съехал набок, а несколько верхних пуговок на рубашке расстегнулись. Он сверлит Марлену до того пристальным взглядом, что даже не похож на самого себя.

– В чем дело? – спрашивает Марлена. – Агги, ты в порядке?

Не отводя от нее глаз, он оценивающе поводит головой. Губы его кривятся, и он начинает медленно, размеренно кивать.

У Марлены расширяются глаза. Она пытается отступить назад, но он перехватывает ее за подбородок.

Я приподнимаюсь в кресле, готовый броситься на помощь.

Август еще некоторое время смотрит на Марлену пылающим суровым взором. Потом выражение его лица вновь меняется и становится до того растроганным, будто он вот-вот зарыдает. Притянув Марлену к себе за подбородок, он целует ее в губы, после чего удаляется в спальню и падает лицом на постель.

Она заходит в спальню вслед за ним и, перевернув, укладывает на середину кровати, а потом снимает с него туфли и бросает на пол. Выйдя из спальни, она задергивает бархатный занавес и тут же отдергивает его обратно. Выключив радио, усаживается напротив меня.

Из спальни доносится богатырский храп.

В голове у меня гудит. Я совершенно пьян.

– Что, к чертям собачьим, с ним было? – спрашиваю я.

– Ты о чем? – Марлена сбрасывает туфли, закидывает ногу на ногу и, склонившись, растирает подошву.

– Ну, только что, – лепечу я, – когда вы танцевали.

Она резко поднимает на меня глаза. Лицо ее искажается, кажется, она сейчас заплачет.

Отвернувшись к окну, она подносит палец к губам и с полминуты молчит.

– Якоб, ты должен понять кое-что про Агги, – наконец произносит она, – но я не знаю, как объяснить.

Я наклоняюсь к ней:

– Попробуйте.

– Он… переменчив. Он может быть самым обаятельным человеком на свете. Как во время ужина.

Я жду продолжения:

– И?…

Она откидывается в кресле.

– Ну… понимаешь… иногда на него находит. Как сегодня.

– А что сегодня?

– Он чуть было не скормил тебя льву.

– А, вот вы о чем. Не сказать, чтоб я не испугался, но едва ли мне грозило что-то серьезное. У Рекса нет зубов.

– Да, но когти-то есть, и весит он четыре сотни фунтов, – тихо произносит она.

До меня наконец доходит весь ужас случившегося. Я ставлю бокал на стол. Марлена умолкает и пристально глядит прямо мне в глаза:

– Янковский – это ведь польская фамилия?

– Да, верно.

– Поляки совсем не похожи на евреев.

– Я не знал, что Август – еврей.

– С фамилией Розенблют? – говорит она и, переплетя пальцы, переводит на них взгляд. – А я из католической семьи. Когда они узнали, сразу же от меня отреклись.

– Жаль. Хотя и ничего удивительного.

Она резко поднимает глаза.

– Я не хотел вас обидеть, – говорю я. – Я… не такой человек.

Повисает тягостная пауза.

– Зачем меня сюда позвали? – спрашиваю наконец я. Из-за винных паров я мало что понимаю.

– Мне хотелось загладить вину Августа.

– Вам? А он не хотел, чтобы я приходил?

– Да нет, хотел, конечно же! Хотел попросить прощения, но ему это сложнее. Ничего не может с собой поделать, когда на него находит. И сам же потом мучается. Проще всего ему притвориться, что ничего не случилось, – она шмыгает носом и поворачивается ко мне с натянутой улыбкой. – А ведь мы неплохо провели время, правда?

– Да. Ужин был чудесный. Благодарю вас.

Мы вновь умолкаем, и я понимаю, что если бы мне не надо было тащиться в пьяном виде через весь поезд посреди ночи, то я бы заснул на месте.

– Якоб, прошу тебя, – говорит Марлена, – пусть этот разговор останется между нами. Август очень рад, что ты теперь у нас работаешь. И Дядюшка Эл тоже.

– Но почему, почему?

– Дядюшку Эла так расстраивало, что у нас нет ветеринара. И вдруг откуда ни возьмись появляешься ты, да еще и из такого университета!

Я таращусь на нее, не в силах понять, куда она клонит.

– У Ринглингов ветеринар есть, а Дядюшка Эл только и мечтает, чтобы мы были как Ринглинги.

– Мне казалось, он ненавидит Ринглингов.

– Милый, он хотел бы стать вторым Ринглингом.

Я запрокидываю голову и закрываю глаза, но голова начинает так кружиться, что я вновь их открываю и пытаюсь сфокусировать взгляд на свисающих с кровати ногах Августа.

Проснувшись, я обнаруживаю, что поезд остановился. Неужели меня не разбудил даже скрежет тормозов? Сквозь окно на меня светит солнце, и мозг просто-таки распирает изнутри. Газа болят, а во рту привкус дерьма.

Поднявшись на ноги, я первым делом заглядываю в спальню. Август спит, приобняв Марлену и свернувшись рядом с ней калачиком. Оба в вечерних нарядах и лежат прямо поверх покрывала.

Выйдя из вагона номер 48 во фраке, со свертком одежды под мышкой, я ловлю на себе несколько недоуменных взглядов. В хвосте поезда, где едут сплошь актеры, меня разглядывают с прохладцей, но не без любопытства. А из вагонов, где едут рабочие, на меня смотрят сурово и даже с подозрением.

Я нерешительно забираюсь в вагон для лошадей и открываю дверь козлиного загончика.

Кинко сидит на краю раскладушки, держа в одной руке эротический комикс, а в другой – собственный пенис. Он замирает, лоснящаяся багровая головка выглядывает из кулака.

В мертвой тишине в меня летит пустая бутылка от кока-колы. Я пригибаюсь, и бутылка врезается в дверной косяк.

– Пошел прочь! – орет Кинко. Он вскакивает с раскладушки, и его возбужденный член тут же подпрыгивает. – Пошел прочь, ко всем чертям! – и запускает в меня еще одной бутылкой.

Я поворачиваюсь к двери, защищая голову, и роняю одежду. До меня доносится звук застегиваемой молнии, и мгновение спустя в стену рядом с моей головой врезается собрание сочинений Шекспира.

– Хорошо, хорошо! – кричу я. – Уже ушел!

Захлопнув за собой дверь, я прислоняюсь к стене. Из-за двери потоком льются ругательства.

Рядом с вагоном появляется Отис. Он в смятении смотрит на закрытую дверь и пожимает плечами.

– Эй, энтузиаст! Так ты будешь помогать нам с животными – или как?

– Буду, конечно, – соскакиваю на землю я.

Он пялит на меня глаза.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Может, сменишь сперва этот мартышкин наряд?

Я оглядываюсь на закрытую дверь. В стену комнатушки врезается что-то тяжелое.

– Пожалуй, нет. Похожу покамест так.

– Ну, тебе решать. Там Клайв уже закончил чистить кошек и хочет, чтобы мы принесли им мясо.

Из вагона с верблюдами сегодня утром доносится еще больше шума.

– Эти клячи терпеть не могут ездить с мясом, – сердится Отис. – Нет бы перестали бузить. А то нам еще ого-го сколько тащиться.

Я приоткрываю дверь, и оттуда вырывается целый рой мух. Едва я успеваю заметить копошащихся личинок, как в ноздри мне ударяет вонь. Еще несколько неуверенных шагов – и меня начинает выворачивать. Ко мне тут же присоединяется Отис, согнувшись пополам и прижав к животу ладони.

Когда его перестает рвать, он делает несколько глубоких вдохов и вытаскивает из кармана грязный носовой платок. Прикрыв нос и рот, ныряет в вагон, хватает бадью, бежит к деревьям и вываливает. Отбежав подальше, он останавливается, уперевшись ладонями в колени и хватая ртом воздух.

Я пытаюсь помочь, но стоит мне приблизиться к вагону, как меня снова одолевает тошнота.

– Прости, – мучимый рвотными позывами, еле выговариваю я, когда Отис возвращается. – Я не могу. Просто не могу.

Он бросает на меня недовольный взгляд.

– Желудок не выдерживает, – зачем-то пытаюсь объяснить я. – Вчера вечером слишком много выпил.

– Оно и заметно, – отвечает Отис. – Сиди уже, мартышкино отродье. Сам разберусь.

Отис перетаскивает остатки мяса к дереву и сваливает в кучу, к которой тут же с жужжанием слетаются мухи.

Мы широко распахиваем двери верблюжьего вагона, однако очевидно, что одним проветриванием не обойтись.

Верблюдов и лрм приходится увести подальше и привязать к поезду. Потом мы обливаем пол водой из ведер и швабрами вычищаем из вагона получившуюся жижу. Мы не жалеем сил, но вонь не проходит.

Закончив свои дела в зверинце, я возвращаюсь в вагон, где меня ждет Серебряный.

Жеребец лежит на боку, а Марлена, все еще в розовом платье, которое было на ней вчера вечером, стоит рядом с ним на коленях. Пройдя мимо ряда открытых стойл, я останавливаюсь рядом с ней.

Шаза у Серебряного полуприкрыты. Он вздрагивает и фыркает в ответ на какие-то неприметные стороннему наблюдателю воздействия.

– Ему стало хуже, – говорит, не глядя на меня, Марлена.

Я медлю и отвечаю:

– Да.

– А у него есть шанс выкарабкаться? Ну, хоть какой-нибудь?

Я колеблюсь, с языка готова сорваться ложь, но у меня не получается выговорить нужные слова.

– Можешь сказать мне все, как есть, – говорит она, – я должна знать.

– Нет. Боюсь, шансов у него никаких.

Она кладет руку ему на загривок.

– Тогда обещай, что это будет быстро. Не хочу, чтобы он мучился.

Поняв, чего она хочет, я закрываю глаза.

– Обещаю.

Она встает и смотрит на него сверху вниз. Ее стоицизм изумляет меня и помогает сохранить присутствие духа, но тут из ее горла доносится странный шум. На смену ему приходит стон, и вдруг она начинает рыдать в голос. Она даже не пытается утереть катящиеся по щекам слезы, а просто стоит, обхватив руками плечи, и задыхается от плача. Кажется, она вот-вот осядет на пол.

Я смотрю на нее в оцепенении. Сестер у меня нет, а если мне когда и случалось утешать женщину, то по куда как менее значимым поводам. Помешкав, я кладу руку ей на плечо.

Она поворачивается и падает прямо на меня, уткнувшись мокрым носом в мою фрачную рубашку – то есть на самом деле в рубашку Августа. Я глажу ее по спине, уговариваю не плакать, постепенно ее слезы переходят в судорожную икоту, и наконец она от меня отстраняется.

Глаза и нос у нее покраснели и опухли, лицо лоснится от слез. Она всхлипывает и вытирает ресницы ладонями, но без толку. Тогда она расправляет плечи и уходит не оглядываясь, и стук ее высоких каблучков разносится по всему вагону.

– Август! – я стою рядом с его постелью и трясу его за плечо. Он вяло переворачивается на другой бок, бесчувственный, словно труп.

Я склоняюсь над ним и кричу прямо в ухо:

– Август!

Он раздраженно ворчит.

– Август! Проснитесь же!

Наконец он начинает шевелиться и прикрывает глаза ладонью.

– Боже милостивый! – бормочет он. – Боже милостивый, у меня же голова сейчас лопнет. Закрой занавески, а?

– У вас есть ружье?

Отведя ладонь от лица, он садится на постели.

– Что?

– Мне нужно пристрелить Серебряного.

– И думать забудь.

– У меня нет выбора.

– Ты же слышал, что сказал Дядюшка Эл. Если с лошадкой хоть что-нибудь случится, тебя выкинут.

– То есть?

– Сбросят с поезда. Прямо на ходу. Если тебе повезет, и неподалеку будут семафорные огни, может, ты даже доберешься до города. Если нет, ну, тогда остается надеяться, что дверь откроют хотя бы не на мосту.

И тут до меня доходит, что имел в виду Верблюд, говоря о свидании с Чернышом. И о чем они все твердили, когда меня в первый раз отвели к Дядюшке Элу.

– В таком случае я рискну и останусь здесь, пусть поезд отправляется без меня. Но лошадь в любом случае придется пристрелить.

Август смотрит на меня в упор из запавших глазниц.

– Дерьмово, – наконец произносит он, спускает ногу с кровати, усевшись на самый край, и трет небритые щеки. – Марлена знает? – наклонившись, он почесывает ноги в черных носках.

– Да.

– Черт! – говорит он, вставая и хватаясь за голову. – Эл будет рвать и метать. Ладно, через пять минут у вагона с лошадьми. Ружье принесу.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

– Послушай, Якоб!

– Да?

– Сними сперва мой фрак, ладно?

Вернувшись к нашему вагону, я обнаруживаю, что внутренняя дверь открыта. Не без трепета душевного заглядываю внутрь, но Кинко нет. Я захожу и переодеваюсь, а через несколько минут появляется Август с ружьем.

– Вот, – говорит он, взбираясь в вагон, и протягивает мне ружье и две пули.

Одну я кладу в карман, а вторую возвращаю:

– Мне понадобится только одна.

– А если промажешь?

– Не городите вздора, Август, я же буду рядом с ним.

Он смотрит на меня в упор и забирает лишнюю пулю.

– Ну, ладно. Только уведи его подальше от поезда.

– Шутить изволите. Он же не может ходить.

– Но ведь не здесь же. Там рядом с вагоном другие лошади.

Теперь моя очередь смотреть на него в упор.

– Вот дерьмо! – говорит наконец он, прислоняясь к стене и барабаня пальцами по доскам. – Ну, хорошо. Пусть.

Он подходит к двери.

– Отис! Джо! Уведите отсюда лошадей. И подальше, хотя бы до второй части состава.

Из вагона раздается бурчание.

– Да знаю я, – говорит Август. – Но им придется там подождать. Да знаю, знаю. Я поговорю с Элом и скажу, что у нас… некоторые затруднения.

Он вновь поворачивается ко мне:

– Пойду поищу Эла.

– Поищите лучше Марлену.

– Но ведь ты же сказал, что она знает.

– Знает. Но мне не хотелось бы, чтобы она была одна, когда услышит выстрел. А вам?

Август смотрит на меня долгим и тяжелым взглядом, а потом спускается по сходням, топая с такой силой, что доски подпрыгивают под тяжестью его шагов.

Я выжидаю не меньше четверти часа, чтобы Август успел найти Дядюшку Эла и Марлену, а рабочие увели лошадей подальше.

Наконец я беру ружье, заряжаю и взвожу курок. Серебряный лежит, вжавшись мордой в самый конец стойла, уши у него подергиваются. Наклонившись, я провожу пальцами по его шее. А потом, приставив дуло к шее под левым ухом, жму на курок.

Звук выстрела оглушает меня, приклад бьет в плечо. Лошадь последний раз дергается всем телом и замирает. Издалека до меня доносится слабое безнадежное ржание.

Когда я выбираюсь из вагона, у меня звенит в ушах, но даже несмотря на этот звон мне кажется, что вокруг стоит жуткая тишина. У вагона толпятся люди. Они стоят неподвижно, с вытянувшимися лицами. Один из них снимает шляпу и прижимает к груди.

Я отхожу от поезда на несколько десятков ярдов, взбираюсь на заросший травой вал и принимаюсь растирать плечо.

Отис, Пит и Граф заходят в вагон и возвращаются, волоча безжизненное тело Серебряного за веревку, привязанную к задним ногам. Его огромный белоснежный живот с черными крапинками гениталий кажется очень уязвимым, а голова мотается в такт рывкам.

Около часа я сижу, тупо уставившись на траву под ногами. Сорвав несколько травинок, ковыряюсь ими под ногтями и размышляю, почему, черт возьми, они его так долго утаскивают.

Вскоре ко мне подходит Август. Взглянув на меня, он наклоняется и забирает ружье. А я ведь даже не помнил, что взял его с собой.

– Пойдем, дружище, – говорит он. – Ты же не хочешь здесь остаться.

– Пожалуй, хочу.

– Забудь, что я тебе говорил. Я был у Эла, с поезда никого не сбросят. Все нормально.

Я продолжаю угрюмо смотреть себе под ноги. Через некоторое время Август присаживается рядом:

– С тобой точно все в порядке?

– А как Марлена? – спрашиваю я.

Внимательно на меня посмотрев, Август достает из кармана рубашки пачку «Кэмела» и предлагает мне закурить.

– Нет, спасибо, – отвечаю я.

– Это первая лошадь, которую ты пристрелил? – спрашивает он, вытаскивая сигарету из пачки зубами.

– Нет. Но отсюда не следует, что мне это нравится.

– Это часть профессии ветеринара, малыш.

– Каковым я, по сути, не являюсь.

– Ну, не пришел на экзамен. Тоже мне беда.

– Представьте себе, да.

– Да нет же! Ну, еще одна бумажка, даром никому не нужная. Ты теперь в цирке. А здесь свои законы.

– То есть?

Он машет рукой в сторону поезда.

– Скажи, ты правда считаешь, что это самый великолепный цирк на земле?

Я не отвечаю.

– Ну же? – торопит он, прислоняясь ко мне плечом.

– Не знаю.

– Нет, нет и нет. Хорошо, если это пятидесятый по счету из самых великолепных цирков на земле. У нас не больше трети мощностей Ринглингов. Ты уже знаешь, что Марлена – отнюдь не королева румынская. А Люсинда? Думаешь, в ней на самом деле восемьсот восемьдесят пять фунтов веса? Ничего подобного – сотни четыре, не больше. И неужели ты веришь, что татуировки Фрэнку Отго сделали голодные людоеды на Борнео? Да нет же, черт возьми! Он состоял в Передовом отряде, развозил шесты и девять лет делал себе эти наколки. А знаешь, что вытворил Дядюшка Эл, когда у нас сдох бегемот? Заменил воду на формалин и показывал зверюгу дальше. Так что мы две недели катались с маринованным бегемотом. Все это одна большая иллюзия, Якоб, и здесь нет ничего плохого. А чего еще, по-твоему, люди от нас хотят? Вот ровно этого и хотят, чтоб ты знал.

Он встает и протягивает мне руку. Помедлив, я берусь за нее, и он помогает мне встать.

Мы шагаем к поезду.

– Черт возьми, Август! – говорю я. – Чуть не забыл. Кошки не кормлены. Нам пришлось выбросить их мясо.

– Все в порядке, малыш, – отвечает он. – О них уже позаботились.

– Что значит позаботились? Я останавливаюсь на полпути.

– Август! О чем это вы? Как так позаботились?

Но Август шагает вперед, не оглядываясь, а на плече у него болтается ружье.



Источник: http://robsten.ru/forum/25-258-1#184030
Категория: Народный перевод | Добавил: DanaCat (07.02.2011)
Просмотров: 120 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 5.0/2
Всего комментариев: 1
1   [Материал]
  Ужасно...но такова жизнь. sm218

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]